Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

Я смеялся, заходил с другой стороны, он недовольно слушал, потом вороний зрачок вздрагивал, старик Эд начинал отвечать, – перезапускали разговор по новой, но приезжали в тот же тупик.

Говорить с ним было – сущее удовольствие.

Никаких советов он мне не дал.

Из нашего часового общения я запомнил только одну фразу: старик Эд жёстко сетовал, что власть не легализовала нацболов, поставивших сотни бойцов на Донбасс, – я отвечал, пожимая плечами: «А зачем им? Никакой необходимости для них в этом нет. Лишние проблемы», – он ответил: «На их месте я вёл бы себя точно так же, – помолчал и добавил: – Но я не на их месте».

Ещё он отлично рассказывал, когда я курил на балконе, про деревья во дворе, про птиц, которые прилетают на эти деревья, про цветы, которые он поливает и растит, – я же говорю: русский писатель, блистательный русский писатель.

Старик Эд считал, что все они – скучные неповоротливые сундуки с рукописями; но, кажется, я получше него знал биографии русских писателей: он был из этой великолепной породы. Я могу собрать старика Эда из трёх-четырёх русских классиков первого, второго, третьего ряда, но не буду сейчас; потом, растяну удовольствие.

Через полтора часа я уходил мимо этих деревьев, откуда-то зная, что мы никогда больше не увидимся, и не оглядываясь. Рассеянно, лениво думал: «Император уйдёт, явится другой, третий. Но ничего уже не сделает нас (старика Эда, меня, Томича, нацболов) больше… Не принесёт нам счастья. Не вознесёт наверх. Впрочем, это всегда было понятно, но не помешало нам опередить время на пару десятилетий – не помешало, в первую очередь, ему, старику Эду. Мы насытили воздух заразой взрывоопасных идей – его, старика Эда, идей, – и они оживали теперь. Но сами мы были слишком непосредственны, чтоб угодить в эту игру. Эта игра – для упырей. Для упырей и людоедов. А он – не упырь, не людоед; он русский аристократ, когда-то сочинитель историй, теперь – едкий комментатор новостей; уже сидит, наверное, газету листает, смотрит, что там случилось в мире, которым он мог бы так блистательно управлять. Ну, как ему кажется: блистательно».

Я сел в маленьком кавказском кафе в пяти минутах ходьбы от дома старика Эда – мне было некуда торопиться. Открыл ноут, чтоб посмотреть почту.

Мне пришло письмо от сослуживца по прежней, давней уже кавказской кампании.

Тот рассказал, что Костя – наш хохочущий, отличный, мужественный Костя, который не так давно просился ко мне в батальон, а я лениво, свысока отказал ему, – застрелился. Лежал в квартире две недели, пока запах не стал невыносимым, – соседи вызвали милицию, те выбили дверь, и вот.

Всё это кажется литературным, ещё так бывает в кино, – но это не были ни литература, ни кино: это был мой товарищ, Господи. В сетевой паутине до сих пор висит его страничка, на страничке его портрет, на портрете он улыбается. В этой чудовищной паутине давно уже организовалось, выросло, расползлось своё кладбище – оттуда никто не выбывает, на аватарках все по-прежнему веселы, только никто уже не онлайн.

Какие же мы подростки.

Ведь все умрём.

И что останется?

Что старик Эд показывал мне свою сербскую справку, а я ему донецкие корочки, – и потом мы вышучивали друг друга? Это?

Беда (или радость? или замысел?) заключалась в том, что мы оба проиграли, чего уж тут.

Побродил туда-сюда, попинал воздух – и написал в блоге, что временно оставляю Донецкую народную республику, но вернусь при первом же обострении.

Меня нисколько не тронула история с подброшенным магазином – да и едва ли это было способно меня напугать. Меня взрывать пытались, про всё остальное умолчу, – какой ещё магазин. Машину просто проверять надо получше, и всё.

Иррационально хотелось шума: проследить какие-то реакции здесь, в моём Отечестве, и там, в республике. Что-то должно было проявиться, если бросить кислоту в жидкость.

Но ничего особенного не проявлялось. Всё то же самое. Даже заскучал.

Так долго мнил себя многодетным сепаратистским батькою – хоть и мелкой, наверное, свиристелью, которой неведомые кукушки, снимавшиеся на далёкий перелёт, натаскали в гнездо сотню-другую яиц; однажды яйца полопались, и оттуда вылезли небритые птенцы, пахнут порохом, перегаром, – и ничего: я с ними справлялся.

А нынче что?

Киевская пресса танцевала: сбежал очередной полевой командир и террорист.

Как будто, если сбежал, – они сейчас попрут в наступление.

Как будто дни сепаратистов сочтены, и осталось совсем немного, вот совсем чуть-чуть: р-раз, и парад в Донецке. И можно будет вешать, наконец, тех, кто не успел сбежать.

Я уже сбегал, если верить их новостям, пять раз минимум; ничего нового, я привык.

Было много моих фотографий, я тупо, безо всяких эмоций, бродил по ссылкам, рассматривал себя: это вот на Пантёхе, в окопе, это на Сосновке, там ещё угол «круизёра», а у Злого почему-то моя кепка в руке, нас за пятнадцать минут до этого обстреляли; а это я на располаге, стою, слева за плечом портрет императора (во всех подразделах висит обязательно, все полевые командиры делали это сами, никто не обязывал; необъяснимо – верней, да, объяснимо: рабы, хотят подчиняться диктатору), справа – портрет Захарченко (тоже вешали – не для проформы).

Позвонил Казак: «Батя нахмурился на твоё объявление об отставке. Ты серьёзно? Что ему сказать?»

(Всего лишь нахмурился: значит, сам понимал, что скорость движения к нашим целям сходила на нет; лучше б он был обескуражен.)

Ответил Казаку: «Изучаю реакцию медиа, ставлю эксперименты. На днях объявлю, что пошутил, и на самом деле ушёл в отпуск. Так и скажи ему. Я не уволился».

Действительно, объявил. Киевская пресса поперхнулась, но сделала вид, что не заметила.

Каждый день всё откладывал и откладывал звонок режиссёру – никак не мог придумать таинственного слова, которое хотел бы всерьёз сообщить императору. (Позицию старика Эда учитывать не желал: мне хотелось думать, что я повзрослел.)

Был уверен: время ещё есть. Неделя туда, неделя сюда. Всё равно я в отпуске.

Как и миллион других людей, однажды днём увидел в обыденных новостях заголовок: «Смертельно ранен Александр Захарченко».

С ним был Ташкент.

Дело было в кафе «Сепар».

Тут же позвонил Казаку. Вне связи.

Позвонил Арабу. Он говорит: «Ничего не знаем, говорят: вроде живой».

Значит, едва случилось, кто-то принял решение – и через личку сообщил по всем подразделениям, что: без паники, всё в порядке, доктора залечат.

Потому что донецким надо было дозвониться в Москву, узнать: что теперь делать? А если Киев двинет полки в наступление – тогда как? Стоять насмерть? Мы так и собирались, но кто теперь принимает решения?

Как себя чувствует Ташкент, было непонятно.

(Его увезли и спасали. Он