«Химия и жизнь». Беллетристика. 1995-2004 - Юрий Романович Охлопков

⠀⠀

— Корректор, к вам посетитель.

Щелкаю дистанционкой. Oп-с… А это уже более чем забавно. В лифте, прижимая к себе сумочку, стоит девочка-бардесса из Виталькиной компании. Как ее?.. Тэсси. Ну-ну.

— Здравствуй, Женя.

— Здравствуй.

Чуть холоднее, чем обычно: мне надо, чтобы она забыла, что мы знакомы. Впрочем, она, похоже, это сообразила и сама. Лишь в глазах опять зажглись искорки смеха.

— Корректор, мне нужна ваша помощь.

Переигрывает. Могла бы и не сбиваться на «вы». Ну ладно.

— Конечно.

— Есть один человек… Я хочу, чтобы он изменился. Вы сможете это сделать?

— Конечно, Тэсси. Говори.

— Понимаете, он сейчас какой-то неживой. Холодный, ровный. Всегда контролирует ситуацию, все просчитывает. А я хочу, чтобы он стал… живым. — Ну и терминология у нее!.. — Скажите, это реально?

Конечно, реально: легкая разбалансировка системы, дискредитация поведенческих наработок, активация пары-тройки комплексов.

— Да, это реально.

На стол ложится плотный конверт и перетянутая резинкой стопка банкнот.

— Когда нужен результат?

— Я не знаю… Месяца вам хватит?

— Десять дней. Может быть, две недели.

— Хорошо…

Дверь за ней закрывается. Я разрываю конверт и достаю фотографию.

Я смотрю на нее и медленно встаю.

Подхожу к зеркалу.

Смотрю на свое отражение. На фотографию. На свое отражение. На фотографию. На свое отражение. И вдруг отражение начинает неудержимо хохотать.

Да уж, это будет моя лучшая книга. Ведь я, в конце концов, профессионал.

⠀⠀

⠀⠀

№ 11–12

⠀⠀

Константин Крутских

Новый Пигмалион

Пигмалион сидел после ужина на крыльце своего дома, любуясь средиземноморским закатом, и предавался мыслям о своем необыкновенном счастье. В который раз за прошедшие шесть месяцев он размышлял над тем, как же так могло случиться, что простой гражданин Римской империи сумел добиться особого расположения высших сил. Куда ни шло — влюбиться в мраморную скульптуру, недавно привезенную кем-то из Греции и поставленную на площади для услаждения взоров. Но чтобы боги вот так запросто выполнили его заветное желание — обратить мертвый камень в живую плоть! И еще большее чудо — та любовь, та гармония, что теперь между ним и Галатеей!

Неожиданно его покой был нарушен. В воротах показался сосед Антоний. Обычно бесцеремонный, он начал на этот раз с того, что стал расспрашивать о делах, о здоровье жены — Пигмалион наконец не выдержал и прямо спросил, что ему нужно.

— Да понимаешь ли, сосед, — вздохнул Антоний, — завидую я тебе белой завистью. Такая жена у тебя! Ни у кого такой нет. Красавиц-то полно, а вот чтобы попалась такая, как тебе хочется, чтобы во всем тебя понимала… Да, всем видно, что душа в душу живете. Так вот, я хочу тебя попросить. Не мог бы ты и для меня сделать жену, чтобы полностью соответствовала идеалу?

Пигмалион слушал его со все возрастающим удивлением. А тем временем Антоний развернул перед ним свиток пергамента, на котором было изображено женское лицо.

— Вот мой идеал, видишь? Сам рисовал, целый день. Высечешь мне такую, а? Ну, и оживишь, понятно. А я уж в долгу не останусь.

— Высечь? Да что я тебе, Фидий, что ли? — опешил Пигмалион. — Я и зубила-то в руки никогда не брал! А ты говоришь, скульптуру.

— Ну и что, — ничуть не смутился сосед — Ты же общаешься с богами! Они твои просьбы исполняют, неужели в такой мелочи откажут? Что им стоит-то?

Пигмалион отнекивался — впрочем, не особенно долго. За то время, которое они прожили с Галатеей, пыл его любви еще не успел иссякнуть, а влюбленному, как известно, и море по колено. Почему бы не попробовать себя и в ваянии? К тому же увесистый кошелек, которым помахивал перед его глазами Антоний, пришелся бы как никогда кстати: малыш, которого они ожидали с женой, потребует о-го-го каких средств.

В общем, следующим утром Пигмалион отправился на ближайшую каменоломню и привез оттуда на тележке бесформенную глыбу мрамора. Увидев ее, Галатея тут же принялась плясать, выкрикивая: «Мама!» Балуется, словно маленькая, несмотря на положение. Озорная она у него получилась, как и хотелось. Такой и впрямь во всей империи не сыщешь. Ладно… Пигмалион отправил горячо любимую супругу в дом, а сам взялся за инструменты.

Дело оказалось совсем не таким простым. Первый же удар молотка пришелся не по зубилу, а по большому пальцу. Боль была дикая, палец тут же почернел и распух, но крик, рвавшийся наружу, пришлось сдержать, чтобы не потревожить Галатею.

Он попробовал бить поточнее и не так сильно, однако работа шла с трудом. То зубило соскальзывало, то мраморная крошка брызгала прямо в лицо, да и молоток периодически вспоминал про пальцы. Короче говоря, к концу первого дня начинающий скульптор продвинулся не очень далеко.

Мало успехов принес и следующий день. Пигмалион со злостью свернул свиток, еле-еле сдерживаясь, чтобы не скомкать его: глыба все еще даже отдаленно не напоминала человеческую фигуру, и о том, чтобы сверяться с рисунком, думать было еще рановато. А ведь, принимаясь за работу, он не забыл как следует помолиться Венере, которая помогла ему оживить Галатею, а также Аполлону — покровителю искусств. И только к середине третьего дня осенило — нужно помолиться еще и Диане, которая, как известно, принимает роды.

И точно: стоило только вознести новую молитву, как зубило начало вгрызаться в толщу камня. Пигмалиону оставалось лишь направлять его легкими и точными движениями молотка.

Нет, конечно, все шло не само собой. И прежде чем мраморная глыба стала обретать некоторые человеческие черты, прошло не меньше месяца. За это время Пигмалион не однажды думал отказаться от этой непосильной работы, но каждый раз его останавливал ободряющий взгляд Галатеи.

В общем, с помощью богов, и в первую очередь, видимо, все-таки Венеры, наступил день, когда скульптура была закончена. Оставалось последнее: помолить об оживлении. Для этого торжественного действия Пигмалион пригласил Антония, чтобы тот был уверен в честности скульптора. А то решит еще, что Пигмалион нашел для него какую-нибудь гетеру.

Сосед не заставил себя ждать. Пигмалион провел его на задний двор, где, словно неоткрытый памятник, возвышалась скульптура, покрытая белой материей. Антоний бросился было к ней, но Пигмалион сдержал его и сам медленно и церемонно снял покрывало.

Теперь — главное. Подойдя к своему творению, скульптор начал молитву. Да, и переволновался же он! Ему все казалось, что