Обитель. Ополченский романс. Некоторые не попадут в ад. Комплект из 3 книг - Захар Прилепин

армию мёртвого Главы; но Томич зашёл под корпус, и половина нашего батальона – люди, которым ловить на свете больше нечего, кроме ветра степного и осколка шального, – отправились за ним.

У корпуса начальство военное, у военного начальства свои резоны, политики не касающиеся.

Политика – это где деньги лежат.

Батальону всегда выдавали зарплату с задержкой в один месяц: так повелось с первой зимы, пока его собирали, и с тех пор эту дурацкую инерцию так и не переломили.

В итоге бойцы не получили за июль, а в последний день августа убили Захарченко, – так что за август тоже не получили: зарплата куда-то делась. Эти деньги были, но их забрали другие люди себе. Ещё месяц все в батальоне ждали решения своей судьбы – служить никто не отказывался, – в октябре стало ясно, что батальона в прежнем виде нет, – но задолженность образовалась уже за три месяца.

Для ополченцев, которые живут (иные с детьми, жёнами, бабками) на шестнадцать тысяч рублей в месяц, – это потоп: плачущая жена и дети, которым сопли нечем вылечить.

Явились к очередной выдаче долгов военнослужащим, спрашивают: а что с нами?

Им в ответ:

– Кто вам платил? Захарченко?

– Да.

– Откопайте, и пусть он вам заплатит.

Это из бывшей лички загубленного Главы сказал один тип, – в своё время он острей всех буровил меня глазками, – а теперь каждые три дня ездил к Главе на могилу и дул там вискарь в одно горло. Жаловался, наверное, что тот его при жизни не оценил в полную меру: общался чёрт знает с кем.

Чех – тот самый, из Чехии, огромного роста боец, – написал мне письмо: «Говорят, ты деньги батальона вывез и потратил на себя?»

(Письмо с ошибками, но смысл был понятен.)

Получив его послание, я налил себе стакан коньяка. Подумал. Выплеснул в раковину.

* * *

Почему не могу заткнуться.

Всё ищу запятую, которую можно поставить, и начать сначала.

Томич роет землю, тащит свой крест, который сам навьючил на себя.

Звоню нашим, интересуюсь за новости.

– Рыбака помнишь, Захар? Серёга, позывной Рыбак? Убили. Шерифа помнишь? Илюха, позывной Шериф? Снайпер – в правое плечо – навылет. Чирика помнишь? Осколочное в голову, всё тело порешетило, кисть руки раздроблена. Наши его вытаскивали с позиций на плащ-палатке, вчетвером, а по ним, провожая, долбили из пулемёта – а там расстояние полста метров. Вынесли, да. Но в итоге: у Чирика раскололся осколок в голове, крупный кусок вытащили, а четыре мелких осколка осталось в мозгу. Ещё в глазах мельчайшие осколки так и плавают, и в печёнке, селезёнке и так далее – с десяток. Слушай дальше. Накануне Крещения, по нашим позициям, ровно в блиндаж прилетело из 120-го миномёта. В блиндаже – Авось и Анапа. Первая мина завалила вход, вторая – пробила перекрытие. Первое чудо: на пацанов обрушились верхние нары, их не убило (хотя должно было), а засыпало. Но обстрел-то продолжался, если две мины загнали как в копеечку – ровно в блиндаж, значит, и третья туда же должна была прилететь. А выбраться не могут. Анапа, понимая, что – всё, конец, – во весь голос заорал своему любимому святому: «Вытащи нас, я кому сказал!» – и тут же что-то рухнуло на пути, появился просвет, выскочили из блиндажа. Тут же, как ожидалась, третья мина в блиндаж прилетела. Но оба живы. Так вот живём. Думаем: может, именных святых прикрепить ко всем бойцам. Поможет, нет?

Не помогло. Через неделю мина прилетела в тот же блиндаж. Лесник, Марат, Деляга, Волчонок – насмерть.

Ещё через неделю в бою погибли Диггер, Мост, Жуга.

Кладбище батальона прирастает, святые разлетелись, или все имена перепутали.

Часть батальонных инвалидов – их теперь далеко за двадцать человек – Томич смог перетащить в новый подраздел, а другие – не знаю где.

Мать (или бабушка?) одного бойца пишет: мы так верили вам, а он мечтал, хвалился: я буду служить у Захара – и служил, – а теперь лежит с перебитым позвоночником. Мы отдавали вам молодого, прекрасного, здорового парня. Где он?..

Сразу, быстрым движением – откуда что взялось – двинул курсор на крестик в углу: щёлк! – и вроде не было этого письма; приснилось.

Вспомнил, как Захарченко, ночью, – мы куда-то шли посреди темноты, – скривившись, как от досадной боли, говорил: «Захар, я сначала помогал, переписывался, спрашивал, как там дела; первому помогал больше всех, ездил к нему; пятому помогал, десятому, двадцатому. Потом, когда счёт перевалил за сто, за тысячу – перестал об этом думать. Помогаю, но не думаю. Нет такого сердца на земле».

Через день я включил ноут, нашёл то письмо, быстро набрал текст: «Помню о каждом своём бойце». (Соврал, у половины не запомнил даже позывные.) «Чем смогу помочь?»

Мать (бабушка?): «Спасибо, что ответили. Сын говорил, что вы хороший».

Но ещё через час меня забанила. Чтоб никогда больше не отвечал. Даже такой хороший. Чтоб не было ни моего лица, ни имени, ни Донбасса, ничего – потому что вот он, твой Донбасс: парень ходил, бегал, смеялся – теперь лежит, зовёт из другой комнаты: мама! – сам никогда не придёт к маме. А приходил. Он приходил сам.

Ещё много чего могу рассказать, ничего не нужно выдумывать.

Могу говорить так долго, что постареют мои собаки, заснувшие у ног.

Но теперь что-то болезненное, огромное, тяжёлое упало – и лежит посреди совести: не сдвинуть.

Араб уволился, дома сидит. Кубань уволился, в небо глядит. Злой уволился, смеётся, как всегда смеялся в любой ситуации.

У Дока был инсульт, или инфаркт, я проплатил ему операцию. Глюк залетел в казённый дом за драку – я выкупил его. Снова служит.

Тайсон уволился и гуляет по дворику своего детства. Волнуюсь за него.

Граф уволился и развёл хозяйство: быков, птицу, огород. До его посёлка на той стороне по-прежнему пять километров. К матери приезжали из СБУ, вывалили целую кипу его красивых фотографий в форме, говорят: если вернётся – мы ничего ему не сделаем, передайте ему все гарантии, и работу найдём, и зарплату обеспечим. Вам ничего починить не надо? Асфальт к дому не проложить? Крышу не покрыть? Обращайтесь, пожалуйста.

Шаман уволился, но теперь снова вернулся. Шарится по передку, и по чужим тылам, по нему стреляют, – всё это понятно из его писем, хотя об этом он ничего не сообщает. Пусть он живёт: ни пуха, ни пера.

Пусть все живут, кто в силах.

Чехи не знаю, куда делись, надо у Томича спросить.

Домовой – с ним.

И Саран служит в нашем бывшем, распущенном, но вновь действующем батальоне.

К ним тут, на – ага! – очередные позиции приползла разведка нашего несчастного неприятеля, готова была уже в окопы запрыгивать, но Саран – он грамотный, он в порядке, сориентировался для драки в упор.

У нас в тот раз все остались целы,