Гейша - Лиза Дэлби

По пути к третьему святилищу, Акиба-дзиндзя, из-за угрозы дорожных пробок троица решила отказаться от посещения и этой точки, и четвертой, Мибу. Нам предстояло готовиться к вечернему празднику ряженых, и мы повернули к Понтотё.

– Вы помните, как я однажды вырядилась Кармен? – обратилась окасан к подругам.

Те подтвердили: да, такого Сэцубуна еще не бывало. В расшитой оборками юбке, с гвоздикой в зубах («Лучше бы с розой, но у нее шипы…») Митико пустилась в импровизированный танец, который, по ее мнению, должен был придать вечеру атмосферу испанского фламенко. Она громко топала ногами и так увлеклась, что перекусила стебель гвоздики, но гости были в восторге.

Сегодня же она хотела заняться моим нарядом; что касается ее самой, то мама решила надеть парик с челкой и яркое с длинными рукавами кимоно молодой девушки. Сатоми намеревалась распустить волосы, повязать сзади бант, надеть ситцевое кимоно и ярко-красную короткую юбку: типичный наряд японской школьницы на рубеже веков. Корика в этот раз не хотела наряжаться и собиралась из дома наблюдать за процессией масок и ряженых.

Корика

Корика всегда пребывала в состоянии легкой печали и грусти. Она считалась первой красавицей Киото, но ее лицо сохраняло отстраненное выражение. Временами, оставаясь одна или не чувствуя на себе взгляда других, она впадала в меланхолию; взгляд ее устремлялся в даль, и внимание отключалось от происходящего вокруг. Друзья прозвали ее хозяйкой-дилетантом, потому что владелицей чайного домика Корика стала после двадцати лет жизни, проведенной в стороне от мира гейш.

Она покинула Понтотё в двадцать один год. У нее в то время уже был свой покровитель, высокопоставленный правительственный чиновник, который убедил ее переехать жить в Токио. Корика поселилась там и много лет была его любовницей, а когда у патрона умерла жена, перешла жить к нему уже на правах супруги. Муж ее любил и гордился ею, часто собирал у себя гостей и коллег, которых Корика занимала и развлекала, как это делается в Киото. Надо сказать, что такое проявление супружеской любви и внимания со стороны мужчины встречается нечасто.

В бытность гейшей Понтотё Корика считалась лучшей танцовщицей квартала. Ее тогда звали Итико. Завсегдатаи Понтотё 1930-х годов хорошо знали ее и двух ее подруг. Девушки были неразлучны: милая и веселая Итикару (моя окасан), круглоглазая Сатоми, которую называли западной красавицей, и стройная, элегантная Итико, идеальный образчик гейши Понтотё. Завоевать благосклонность Итико считалось большой удачей. Когда она собралась в Токио, подруги горячо ее поздравляли с обретением такого богатого и влиятельного покровителя и переездом в столицу; они, конечно, и завидовали ей, глядя, как пожилой господин сходит по Корике с ума и как преданно она ему служит.

Корика частенько вспоминала своего патрона, которого называла мужем, и при этом у нее появлялись слезы. Один наш старый посетитель, хорошо знавший их обоих, рассказал мне, что возлюбленный Корики внезапно умер лет десять назад, не оставив на ее счет в завещании никаких распоряжений. Она полагала, что они считаются мужем и женой по праву, или, возможно, вообще не думала об этом, но его родные и близкие рассудили иначе. Это был страшный удар для нее: она была далека от житейских проблем, всю жизнь о ней заботился патрон. Но протестовать и жаловаться она даже не подумала. Смиренно приняла от его семьи небольшую сумму и покинула дом, где была так счастлива. Своих детей она не завела.

Все, кто знал эту пару в течение многих лет, страшно возмущались тем, как с ней обошлись. Один из друзей ее патрона настоял, чтобы Корика вернулась в Понтотё, где обещал с помощью других спонсоров купить ей чайный домик. Там, говорил он, в обществе знакомых и друзей она сможет заниматься музыкой и зарабатывать себе на жизнь тем, что у нее лучше всего получается: содержать дом, куда люди будут охотно приходить.

Так Корика вернулась в Понтотё, где ее подруга Митико содержала уютную и оживленную гостиницу, а другая подруга, Сатоми, в строгом вечернем наряде заведовала старейшим в Киото баром. Корика снова погрузилась в жизнь общины, покинутой двадцать с лишним лет назад, и никто из новых посетителей квартала даже подумать не мог, что Понтотё когда-то мог существовать без нее. В тот вечер мы засиделись, много выпили, и временами на лице Корики появлялась тень тихой грусти. Как бывшая танцовщица, свой разговор она всегда сопровождала выразительными взмахами веера, с которым никогда не расставалась. В печальные минуты она быстро раскрывала его и, обмахивая лицо, старалась скрыть набегающую слезу.

Сатоми

Сатоми и Митико оказались более приспособленными к жизни, чем их подруга, хотя в некоторых отношениях жизнь Сатоми была не из легких. Она оставила ремесло гейши, еще будучи майко, и стала не чьей-то любовницей, а законной женой. Ее брак, конечно, был заключен по любви: женихов для майко никто специально не ищет. Все произошло следующим образом. Ее муж владел маленьким магазином тканей на другом берегу реки. Они с Сатоми познакомились на помолвке его сестры, где танцевали три приглашенные подруги, и одна из них сразила его наповал. Он извел отца, выпрашивая деньги на еженощные походы в Понтотё, где стал настоящим посмешищем для гейш, поскольку никого больше не замечал, кроме своей Сатоми.

Такое поведение у гейш считается неприличным. Их общество создано для легкого флирта, шуток, эстетических изысков и веселья. Серьезные чувства допустимы лишь в скрытой форме, проявлять их прилюдно не позволяется, поэтому гейши поумнее посмеивались над молодым человеком. Отец его, которому совсем не улыбалось получить в невестки гейшу, ругал сына на чем свет стоит. Но сама Сатоми вела себя скромно и очень благоразумно, и когда сын – а был он единственным в семье – пригрозил, что совсем бросит торговлю, отец уступил. Он перечислил на счет дома Сатоми сумму, составлявшую ее задолженность, и молодые люди поженились.

Сатоми пришлось многому учиться. Будучи майко, она только и слышала, что ей не следует забивать свою хорошенькую головку денежными делами. Еще поколение назад майко могли ходить по магазинам и брать все, что им заблагорассудится, не интересуясь ценами. Только бросали: «Счет отправьте в мой чайный домик». Денег они даже в руках не держали. Такая беззаботная психология насаждалась у них в какой-то мере расчетливо, чтобы они могли выглядеть свободными от тягот и тревог реального мира. Они тем и были хороши, что выглядели очаровательными куколками, избалованными и беззащитными.