А дом наш и всех живущих в нем сохрани… - Адрей А. Сорокин

Молча снял икону с божницы. Молча к сыновьям подошел. Складень с Богородицей и Спасом перед ними раскрыл, двумя руками крепко взял, глаза закрыл, напрягся так, что жилы на шее вздулись. И медленно начал его пополам разрывать. Петля между половинками заскрипела, словно где-то открылась старая дверь, которую тысячу лет не открывали. Именно этот скрип у Василия потом в голове время от времени звучал, когда думал он о своих семейных неурядицах. В эту воображаемую дверь они с Петькой и вылетели. Где теперь брат? Где искать? Повиниться бы, а не перед кем.

Складень отец рвал молча, стиснув зубы. Потом створки сыновьям протянул. Спас Петьке достался, а Богородица – Василию. «Спрячьте, братцы, куда хотите, чтоб чужой сглаз вас по жизни не скрутил. И на всю жизнь сохраните. Может, так вас Господь и не оставит».

Теперь Василий тайком открывал старую дверь своего подъезда на Земляном валу. Он передать святыню сыну не мог. Если придут за ним, обыскивать начнут всю квартиру, за икону и семье не поздоровится, и ему срок добавят. «За сокрытие церковных ценностей» уже много народа пострадало. Решено было образ отнести на хранение Виктор Николаичу. Этого богомольного старика Василий знал давно. Случайно познакомились в библиотеке, разговорились. Виктор Николаевич Травкин странный был человек, то ли священник отставной, то ли монах. Он жил один в комнатке в коммуналке. Соседей было немного, и те вечно в разъездах, люди ученые. А у «дяди Вити» постепенно тайком стали собираться богомольцы. Чудны́е люди, думал про них Василий, чаи гоняют, растрепанное Евангелие при свечах читают шепотом. Виктор Николаевич его приглашал к себе несколько раз, у него и иконы в шкафчике хранились. Добрый, немудреный человек. Кажется, и органы про него знали, но молиться этой стихийной общине не мешали. Мало ли сумасшедших по Москве бродит. Эти хоть мирные, на государство не претендуют, им храм в Яковлевском переулке[25] закрыли, так никто и не пикнул. Для того чтобы спрятать образ, это был единственный вариант.

Идти недалеко, от Садового вверх по Малому Казенному, там на углу с Лялиной площадью в старом доме. Виктора Николаича окно неярко светится, там свеча горит всю ночь. Удивится? Испугается? Образ, завернутый в полотенце, согревал Василия в промозглой осенней ночи. «Даст Бог, обойдется», – думал он. Прохладно уже, и кепку забыл надеть второпях.

Глава 9

США, Аляска, о. Кадьяк, 1964 год

«Снег – белый и холодный!» Эта простая мысль не переставала удивлять. Снег за окном казался чем-то волшебным. Потихоньку уже подкрадывалась весна. Мишке даже казалось, что с океана иногда дул теплый ветер. Но, скорее всего, это иллюзии. Все еще было белым-бело. А тоска по прошлой жизни иногда сжимала сердце до боли. Многое осталось в прошлом. Теперь ему казалось, что началась какая-то новая неведомая жизнь. Все по-другому. За окном снег, деда нет, и он теперь не Мигель, а Мишка. Когда отец представил его настоятелю Воскресенского храма отцу Феодосию, тот сурово из-под очков посмотрел и сказал:

– Какой еще Мигель?! У нас тут не пампасы. Отвыкайте от этого, будет Михаилом. Как и положено православному воину, преемнику духа архангельского, – и вручил Мишке маленькую иконку с Михаилом-архангелом. Тот грозно поражал копьем дьявола в образе хищного змея. Эх, где же был тот змей, на поиски которого он так отчаянно согласился в Байресе! Поиски которого чуть не стали для Мишки роковыми.

Последние дни в ожидании внука дед провел в молитве перед Спасом. Сердце не выдержало – однажды он перекрестился и закрыл глаза. Медленно опустился на пол прямо перед домашним иконостасом и выдохнул. В этом выдохе была вся скорбь по внуку, по скитальческой его жизни и по утраченной родине. Мишка, вернувшись домой из рокового приключения, плакал несколько дней, с потерей деда никак не мог смириться. Винил во всем, конечно, себя. Это потом пришло осознание, что дед вообще-то немолод, болен и довольно дряхл. Главной его раной был вовсе не непутевый внук. Материи здесь более возвышенные. Не смог дед смириться с чужбиной. Хоть и не вступал в политические споры своих «ворчунов», сам-то переживал обо всем. Мишки больше месяца не было дома. Искать его через полицию отец боялся. Аргентинские власти постоянно менялись. Кто сейчас наверху – перонисты, коммунисты, полковники, – отец разбираться не хотел. Поговорил с казаками в общине, те свои поиски начали. Прошерстили все общинные контакты, потрясли гаучо нелегальных, которые на выпасы в пампу уходили. Никто ничего не видел. Никто ничего не знал. На этом и прекратили. Пропал русский казачок – если жив где-то, сам домой вернется, а если голову сложил, так чего искать без толку? На чужбине держаться друг друга надо. А если ума нет, зачем такой казак в семье?

Тогда разговор с отцом был долгим и мучительным. Мишка чувствовал вину за все. И за смерть деда, и за предстоящие новые скитания. Отец вопросов почти не задавал. Просто слушал и о чем-то мучительно думал. От бессонных ночей потемнели круги под глазами, а щетина торчала клоками. Целую неделю с Мишкой он не разговаривал, а потом пришел и коротко сказал: «Уезжаем».

Деда схоронили на старом кладбище, недалеко от его любимой лимонной рощицы. Вся деревня рыдала несколько дней. Детям раздали дедовское варенье, чтобы съели за помин души. Когда вернулся Мигель, им с отцом пришлось принимать целые процессии. Каждый рассказывал про дедушку Петра свои истории. Кому-то помог, кого-то спас, с кем-то поделился. Мишка рыдал в ответ, не в силах сбросить с себя груз вины. На кладбище проводил по полдня. Выплакать все слезы все равно не получалось.

– Знаешь, что самое тяжелое, сын? – сказал однажды отец. – Нет у нас фамильного склепа. Все наши разбросаны по городам и весям, по странам даже. Деда оставляем в Аргентине. Когда еще свидимся? – Отец в последние дни даже не говорил, а хрипел. – Где меня положат, одному Богу ведомо!

Мишка в ответ на это молчал. Знал, что лучше не говорить ничего. Отцу надо высказаться. Любое слово будет его раздражать.

– А у Бога-то все живы, да? Да?! – кричал отец после пары стаканов горькой водки. – Да! Живы! Значит, поживем еще. Немножко поживем, сын.

Так они оказались на Аляске. Кадьяк[26] – поселок небольшой, но очень русский. Да еще и на острове. Цивилизации здесь не то чтобы нет, но сразу понятно, что люди живут своей, оторванной от большой земли жизнью. Отец Феодосий[27], строгий священник из