Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

разбивать стан. Окружающий редкий сосняк рубили уже не весь подряд, а выборочно, чтобы хоть немного защищал от резкого пронизывающего ветра. Да и костры устраивали совсем по-другому, чем в липовских лесах: обкладывали огонь большими камнями, чтобы дрова прогорали не так быстро, а у нагретых камней подольше можно было погреться. Засеку, вернее, простой вал насыпали из одних камней. Сильно удивились, когда Дарник сказал копать ров не снаружи, а внутри вала. На следующее утро удивились еще больше приказу насыпать второй вал вокруг первого.

— Между этими двумя валами и будет наш стан, — объявил Рыбья Кровь.

Усердней всех трудились писари: считали, сколько чего может понадобиться на триста воинов и пятьсот пленных. Особенно трудно обстояло со снабжением простой водой. Выход подсказали местные жители. Из ближнего оврага с ручьем наверх к стану протянули трехступенчатую веревочную дорогу, по которой бурдюки с водой заскользили в лагерь.

Немало улучшений предложили и сами воины, с интересом встретившие новое для себя дело:

— А как быть, если один побежит, а десять останутся на месте? Надо чтобы за одним беглецом бросалось в погоню не больше одной пары наших бойников.

— Как быть, если кто из них начнет притворяться больным? Может, поручать им работу артельно? Тогда они сами разберутся, кто из них болен, а кто притворяется.

— А их архонты? К ним особый подход или как к остальным воинам?

— Если араб полезет ко мне в драку, я могу убить его или нет?

— А наши позорные столбы? Или виселица на чурбаке? Может, им другие наказания больше подойдут?

Небольшая заминка случилась, когда местные жители за продукты стали требовать двойную и тройную цену. С большим трудом, где уговорами и угрозами, а где насилием и грабежом, удалось пополнить съестные припасы по прежней цене.

И вот первая сотня оптиматов отправилась в Элунду и через два дня, проделав тяжелейший обратный тридцативерстный путь, пригнала на перевал четыреста из пятисот пленных. Около сотни обессилевших арабов оставили поправляться в сторожевых вежах.

Неделю спустя князь проклинал все на свете за взятую на себя обузу и хорошо понимал Калистоса, согласного на любую жестокость, чтобы только избавиться от нее. Какое различие было с пленными, которых он раньше приводил с собой в Липов! Те уже через месяц-два полностью вливались в незнакомую для себя жизнь, и отличить их от свободных смердов можно было лишь по отсутствию поясного ножа. И когда проходило два-три года обязательного пленения, назад на родину уходило не больше одной десятой их части. Остальные женились, рожали детей, осваивали какое-либо ремесло, могли даже сами покупать рабов.

Эта же магометанская полутысяча желала только есть, спать и молиться. Работники — никакие. Приставленный к каждой пятерке пленных один охранник должен был непрерывно кричать, угрожающе махать плетью, пинать ногами, чтобы добиться самого малого труда. Наблюдая со стороны, Дарник с раздражением замечал, как самые простодушные липовские парни от такой охраны начинают портиться, превращаясь в злых, жестоких надсмотрщиков.

— Эти арабы тупые и ленивые животные, — жаловались полусотские.

— Они все делают нарочно. Пока мы для острастки не повесим пяток-другой, толку не будет, — доказывали сотские.

— Мутят воду их воеводы. Мы ведь не понимаем, что они своим бывшим воинам приказывают, — предполагали хорунжие.

Князь пытался изменить положение: отделял командиров от воинов, за лучшую работу больше кормил, менял места работ, чтобы вызвать хоть какой-то интерес, однажды неделю вообще не выводил пленных на работу, мол, невыносимо здоровому молодому парню целую неделю сидеть на одном месте и не соскучиться по какому угодно делу. Результат по-прежнему оставался ничтожным.

— Все проблема в том, что они рассчитывают на свой скорый выкуп, — объяснил ситуацию отец Паисий. — Как им потом оправдываться дома за свою рабскую покорность перед неверными?

Дарнику такая разгадка пришлась по душе, значит, не в чьих-то кознях или вредном чужеземном характере причина, а в чувстве внутренней гордости. Ну что ж, с этим тоже можно что-то сделать. Снова возвращаясь мыслями к пленным булгарам, сарнакам, кутигурам, он легко разложил по полочкам, что там было и почему. Сначала тех пленных долго гнали в Липов, они привыкали, что на них больше никто не смотрит как на врагов, и сами уже различали среди липовцев приятных и неприятных людей. Потом они видели словенский город, других рабов, которые мало в чем бывали ущемлены, учились понимать чужой язык, с удивлением замечали, что есть вольные бездомники, еще более низшая, чем рабы, категория липовцев, догадывались, что и трудиться можно не только из-под кнута. Наконец, пленный сам находил себе подходящего хозяина, который мог выкупить его из княжеских мастерских на более легкий хлеб. В результате из раба превращался в простого слугу и при известной сноровке мог дослужиться до тиуна-управляющего или вовсе податься в княжеские гриди. А там свой дом, жена, хозяйство, и через два года отрываться от них и ехать на родину уже не было ни желания, ни возможности.

Раз за разом просеяв в голове все эти детали, князь решил воссоздать их последовательность и здесь, на Крите. Из лагеря для пленных стали потихоньку забирать по пять — десять человек и развозить по одному по сторожевым вежам. Здесь пленника никто особенно не охранял, просто полные сутки он находился среди липовцев: спал с ними в одной гриднице, ел за одним столом, выполнял вместе с ними одинаковую работу. Не участвовал лишь в боевых занятиях и охранной службе. Точно так же никто не обращал внимания на его пятиразовые дневные молитвы. Через неделю в вежу доставляли другого пленного, который, глядя на первого, повторял все его приобретенные навыки.

Таким образом удалось за месяц «перевоспитать» полсотни арабов. А в лагере среди пленных поднялся переполох, те были убеждены, что их исчезнувших соратников увели, чтобы убить. Приставленные к пленным арабские соглядатаи донесли об этом шейху. Тотчас же явился критянин-переговорщик с требованием предъявить исчезнувших пленников. Его провели по трем вежам, показали живых, в меру веселых арабов, и недоразумение было исчерпано. Позже восьмеро из этих «перевоспитанных» арабов вообще захотели присоединиться к словенскому войску.

8

Короткая зима, которую никто из липовцев и за зиму не посчитал, между тем закончилась. Дромоны открыли навигацию на Акротири и на Родос. А в Элунду пришли первые торговые суда за оливковым маслом и овечьей шерстью. На перевал пожаловал мирарх с комитами посмотреть на выполненные работы и решить, как лучше атаковать Иерапетру. Если по дороге уже можно было кое-как добраться до перевала, то строительство крепости было лишь слегка обозначено.

— Я же