Избранное - Сол Беллоу

из-за этой ослепительной леди присяжной, сидящей рядом со мной. Сожалею, но ничего не могу поделать со своей юношеской непосредственностью…» (Сожалею! Куда там. Я был на седьмом небе.) Впрочем, тяжба оказалась банальной: иск к страховой компании от пассажирки такси, якобы получившей травму в результате аварии. Личные дела казались мне куда как важнее. Судебное разбирательство звучало тихим аккомпанементом. А я жил в ритме метронома.

Двумя этажами ниже я превращался в ответчика по иску, целью которого было лишить меня всех денег. Думаете, это отрезвило меня? Нисколько!

Под предлогом ленча я поспешил на Ла-Салль-стрит, разузнать у Алека Сатмара что-нибудь об этой чудесной девушке. Оказавшись в чикагской толпе, я почувствовал, что у меня заплетаются ноги, шнурки развязались, а настроение упало. Но разве мог я голыми руками справиться с силой, покорившей весь свет?

В офисе Алека царила возвышенная, почти гарвардская атмосфера, хотя он обучался праву на вечерних курсах. Великолепная обстановка, тома сводов законов, атмосфера высокой юриспруденции, фотографии судьи Холмса[416] и Лернеда Хэнда[417]. До Великой депрессии Алек был богатым ребенком. Не то чтобы супербогатым, так, околобогатым. А я прекрасно знал, что такое дети богатых. Я изучал их в самых высших кругах, например Бобби Кеннеди. Фон Гумбольдт Флейшер строил из себя этакого прожигателя жизни, а вот Алек Сатмар, действительно из богатой семьи, уверял всех, будто на самом деле он поэт. В колледже Алек доказывал чем мог. Сатмар раздобыл произведения Элиота, Паунда и Йитса. Он выучил наизусть «Пруфрока», что стало одним из его козырей. Депрессия сильно ударила по семье Сатмаров, и Алек не получил того шикарного образования, которое намеревался дать ему любящий отец. Но так же, как в детстве у него водились велосипеды химические наборы духовые ружья и фехтовальные рапиры, теннисные ракетки и боксерские перчатки и коньки и гавайские гитары, теперь его окружало самое современное конторское оборудование: селекторы, компьютеры, электронные часы, ксероксы, магнитофоны и сотни толстых книг по юриспруденции.

После инфаркта Сатмар набрал вес вместо того, чтобы похудеть. Неизменно придерживаясь консервативного стиля, он пытался скрыть широкий зад под пиджаками с двойной шлицей. И поэтому выглядел как гигантский дрозд. Широкое добродушное лицо этой птички обрамляли кустистые седые баки. Теплые карие глаза, лучащиеся любовью и дружелюбием, не казались особо честными. Одно из наблюдений К. Г. Юнга помогло мне разобраться в Сатмаре. Некоторые умы, утверждает Юнг, соответствуют более ранним периодам истории. Среди наших современников есть вавилоняне, карфагеняне или же люди средневековья. Сатмар казался мне кавалеристом восемнадцатого века, одним из последователей гусара фон Тренка, кузеном моего счастливчика Тренка. Его пухлые смуглые щеки, римский нос, кустистые бакенбарды, массивная грудь, широкие бедра, стройные икры и мужественный раздвоенный подбородок пленяли женщин. Кто угадает, кому женщина распахнет свои объятья? Сие — непостижимая тайна. Но, конечно, жизнь от этого не останавливается. В общем, Сатмар поджидал меня. Он сидел в кресле так, будто оседлал прелестную девицу и упражнялся в неизменном, хотя и грубоватом искусстве сексуальной верховой езды. Руки сложил, как роденовский Бальзак. К несчастью, выглядел он все еще больным. Правда, в те дни почти все, кого я встречал в центре города, казались мне нездоровыми.

— Алек, кто такая Рената Кофриц? Расскажи вкратце.

Сатмар всегда глубоко интересовался жизнью клиентов, особенно привлекательных женщин. Они всегда могли рассчитывать на его сочувствие, психологическое наставление и практический совет, даже на приобщение к искусству и философии. И Алек просветил меня: единственный ребенок в семье; мать с большим приветом; об отце никаких сведений; сбежала в Мексику со школьным учителем рисования; была возвращена; снова подалась в Беркли; в Калифорнии попала в одну из сект телесноориентированной терапии; выскочила замуж за Кофрица, торговца надгробными памятниками…

— Подожди. Ты его видел? Высокий, с темной бородой? Так ведь это он в «Русской бане» на Дивижн-стрит рекламировал старику Майрону Свибелу достоинства своих мавзолеев!

Но совпадение не произвело на Сатмара ни малейшего впечатления.

— Она чуть ли не самый лакомый кусочек из всех, кого я разводил, — заявил он. — У нее маленький пацанчик, довольно милый. Я подумал о тебе. Ты поладишь с этой женщиной.

— А ты уже поладил?

— Как? Я, ее адвокат?

— Давай обойдемся без этических вывертов. Если ты еще не начал ухлестывать за ней, то только потому, что она еще не выплатила тебе гонорар.

— Я знаю, что ты думаешь о моей профессии. Для тебя любой бизнес — сплошное жульничество.

— С тех пор как Дениз ступила на тропу войны, я успел насмотреться. Ты направил меня к Форресту Томчеку, одному из крупнейших специалистов в этой области права. Только это все равно что бросить горсть конфетти под раструб пылесоса.

Сатмар метнул в меня сердитый взгляд:

— Кретин! — Он многозначительно фыркнул. — Пойми, чертов ты дурень, мне пришлось умолять Томчека, чтобы он занялся твоим делом. И он сделал мне одолжение, как коллеге. Такой человек! Почему бы ему не бросить и тебя в свой аквариум для коллекции? Председатели правлений и президенты банков ходят на задних лапках, лишь бы уговорить его. Хам ты эдакий. Томчек! Между прочим, он из семьи политиков и юристов. И ас-истребитель на Тихом океане.

— И все равно мошенник, к тому же некомпетентный. Дениз в тысячу раз сообразительней его. Она просмотрела документы и сразу его подрезала. Он даже не сделал обычной проверки прав собственности, чтобы понять, что кому принадлежит по закону. Так что не надо отстаивать передо мной честь своих коллег, дружище. И вообще, бог с ними. Расскажи мне о девушке.

Сатмар поднялся с кресла. Я бывал в Белом доме, даже сиживал в президентском кресле в Овальном кабинете и могу засвидетельствовать, что у кресел Сатмара кожаная обивка лучше. Портреты его отца и деда, украшавшие стену, напомнили мне о былых деньках в Вест-Сайде. Все-таки мои чувства к Сатмару можно смело назвать семейными.

— Как только она вошла, — продолжал Алек, — я наметил ее для тебя. Я же забочусь о тебе, Чарли. Тем более, жизнь у тебя не сложилась.

— Не преувеличивай.

— Да, не сложилась, — настаивал он. — Ты растратил талант и возможности, а все из-за дьявольского упрямства и ложной гордости. А ведь все твои связи в Нью-Йорке Вашингтоне Париже Лондоне и Риме, все твои достижения, твое умение вязать слова и удача пришли к тебе только потому, что ты счастливчик. Вот если бы все это досталось мне! А тебе приспичило жениться на какой-то языкатой вестсайдской девке из семейки инспекторов от ассенизации и политиков районного значения, просаживавших деньги в игровых автоматах в жидовских кондитерских.