Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

– Корнея подкололи, – сообщил воевода, склонившись к уху князя.

– За что?

– Видно, за то, чтобы ты его снова главным доносчиком не поставил.

Рыбья Кровь принял этот вызов всегда послушного воеводы, даже не поморщившись.

– Насмерть?

– Да нет пока. В лекарню унесли.

Самым лучшим было делать вид, что все идет как надо.

– Весело тут у вас. Кто подколол, знаешь?

– Кто ж так просто признается, – со вздохом, но прямо глядя в глаза князю, произнес Грива.

Гриди, сидящие напротив, старались избегать смотреть на Дарника. Искренне радовавшийся возвращению князя Свирь, и тот несколько раз опускал глаза вниз. Дарник не мог понять, что происходит. Но особой тревоги не было. Успокаивал досмотренный вид княжичей – значит, с ними здесь обращались должным образом.

Трапеза была отнюдь не праздничная: овсяная каша и рыба. Из напитков: квас да горячий травяной отвар. Когда варагесцы по знаку князя вытащили из своих переметных сум съестные гостинцы, а особенно бурдюки с ячменным вином, это резко поменяло общее настроение. Теперь пришлые ополченцы были самыми желанными гостями. И общее слегка пьяное веселье постепенно захватило как хозяев, так и гостей. Хмель, казалось, не брал только одного князя. Дождавшись подходящего момента, он встал из-за стола.

– Куда ты? – забеспокоился Грива, он тоже был как будто совсем не пьян.

– Сиди здесь, – успокоил его Дарник. – Пойду смольцев проведаю… Сиди, я сказал! – повторил князь, видя, что воевода все же собирается его провожать. Жестом он остановил и Милиду, она тоже хотела последовать за ним. Не мог помешать только княжичам, те уже вперед отца выбрались из трапезной.

Предчувствие его не обмануло: каморы, в которых ютились смольцы, представляли жалкое зрелище. Какие-то замусоренные норы, а не человеческое жилье.

– Чего ж ваши мамки не подметают здесь? – было первое, что он спросил, войдя в одну из них.

– Так ведь нет мамок, – отвечал молодой смолец по имени Витко, один из немногих ополченцев, кто умел читать и писать по-словенски. – Гриди их всех забрали к себе. Князь, ты вернешь нам наших жен?

Три его сожителя с тем же ожиданием смотрели на Дарника.

– Сначала я должен выслушать, что скажут гриди и жены, – князь не готов был сразу что-то обещать.

Дальше – больше! Выбравшись из вонючих нор к коновязям, где хрумкали сено варагесские кони, Рыбья Кровь был окружен всей смольской ватагой, вернее, ее мужской половиной. Жалобы на самоуправство гридей посыпались со всех сторон, мол, сами ничего не желают делать, а к нам относятся как к последним рабам. Помалкивал только Дулей, вожак смольцев. К нему Дарник и обратил свой главный вопрос:

– За что подкололи Корнея?

– Он был не согласен… – начал Дулей и не закончил.

– Не согласен с чем?

Дулей неопределенно оглядел своих смольцев, словно спрашивая у них поддержки.

– Ну чтобы тебя освобождать… Корней хотел это, требовал, а они нет…

– Так вы знали, что я в плену? – поразился князь.

– Ну да. Радим с напарником нашли место, где тебя схватили. Потом к стану ромеев по следам вышли, тебя там издали увидели…

– А потом что?

– Потом все спорили: освобождать или как? Грива с Виданой сказали: он сам колдун, он нам велел не мешать ему одному в поход идти. Если бы хотел, чтобы его освободили, сказал бы ромеям, кто он, и они обязательно за выкупом пришли бы. А Корней ни в какую, говорит: у нас кони, луки и камнеметы. Мы сами потребуем: отдавайте князя или всех издали перебьем…

– Ну?! – Дарник едва мог подавить свой гнев.

– Ну его гриди малость поколотили даже.

В эту минуту из ямы-двора показался один из пирующих гридей, посмотрел в сторону коновязи и спустился назад в трапезную.

– Нам гриди тоже велели тебе об этом не говорить, – уныло промолвил один из смольцев.

Князя так и подмывало узнать, почему они не пытались сопротивляться, но он сдержал себя. И так было ясно, что гриди и по силе, и по организованности намного крепче ополченцев, а бунтовать всей ватагой значило, самое меньшее, быть изгнанными посреди зимы в открытую степь без съестных припасов и коней.

– Хорошо, я сделаю все по справедливости, – пообещал он, желая поскорее остаться один, чтобы лучше обо всем подумать.

Возвращаясь в пещеры, он зашел навестить еще и Корнея, посмотреть, как он там. Лекарней эту камору называли разве что за более опрятный вид, здесь обитала роженица Надия со своей двухнедельной дочкой и еще одна смолька, которая должна была вот-вот родить. Ну и хватило места, чтобы положить подколотого хорунжего. Раненный в спину, он лежал на животе и был без сознания. Пятно крови, проступавшее сквозь обвивавшую торс Корнея материю, указывало место предательского удара.

– Выживет? – только и спросил у беременной Рыбья Кровь.

– Обычно от таких ран не выживают, – прямо ответила она.

– Если выживет, получишь большую награду, – пообещал князь.

Беременная только устало осклабилась, мол, мне бы самой остаться живой после родов.

– Говорят, Первуной назвали, – Дарник обратился к Надии. Та с готовностью приоткрыла сверток, что держала на руках, и с гордостью показала князю дочку.

– К прежнему мужу хочешь? – спросил счастливую мамашу Дарник.

– Как получится, – просто ответила она.

Ее ответ был то что надо. Действительно, все будет так, как получится.

В трапезной пиршество постепенно затихало, несколько человек спали прямо на устланном сеном каменном полу.

– Давай размещай всех нас на ночлег, – сказал Дарник воеводе.

Тот стал распоряжаться. Князь велел, чтобы в княжескую камору помимо их с женой и княжичами уложили еще и Янара с Квино – не следовало красавице-варагеске где-то оставаться без надежной защиты. Постепенно все: и хозяева, и гости – тоже разошлись по ночлежным углам, и Рыбья Кровь с Гривой уединились для вечернего разговора.

– Тебе смольцы уже нажаловались? – Воевода сделал свой ход первым.

– Нажаловались.

– Я не смог остановить гридей. Ты бы смог, а я – нет. Да и мамки не сильно ерепенились.

Против этого возразить было нечего.

– Хочешь вернуть все как было?

– Давать что-то, а потом отбирать – последнее дело, – рассудил Дарник.

– Верно! – обрадовался Грива. – Тогда что будем делать со смольцами?

У Дарника хватило времени хорошо все обдумать, и он уже принял решение:

– Надо им дать что-то такое, чтобы они забыли о своих жалобах.

– Тоже верно. А что дать? – Воевода смотрел на князя как на великого волшебника. И Рыбья Кровь вдруг понял свою главную ошибку. Не надо было выдавать себя перед гридями за колдуна – выиграв на короткое время, он проиграл на более длинном расстоянии. Одно дело, когда есть сомнения – колдун он или просто большой везунчик, и совсем другое, когда все знают, что точно колдун. Такому подчиняются, но никогда сами не помогают: зачем? – он же колдун, сам со всем справится.

– Когда ехал сюда, думал поднять на ромеев одних вас, гридей. Теперь понял, что заберу с собой всех смольцев.

– На ромеев? – опешил Грива.

– Да. Только нужно каждого из них посадить на коня с хорошим луком и двумя колчанами стрел. Три колесницы с камнеметами тоже возьму. С ними все запасы железных «орехов» и «яблок».

– Гриди тут пару раз стреляли из камнеметов, – замялся воевода.

– Ничего, соберешь все, что осталось. Если есть железные гвозди, их тоже давай. Еще нужно не меньше тридцати сулиц и по второму ударному оружию. Если гриди не захотят давать свои луки, мечи и секиры, скажи, что сами тогда поедут воевать с ромеями.

На том они и уговорились. Дарник был рад, что никаких сомнений у Гривы не возникло ни насчет коней, ни насчет оружия.

Ночевка в Утесе вышла в полном смысле походной. Хазар с варагесцами уложили на полу прямо в трапезной, накидав им всевозможных шкур и лошадиных попон. Чуть получше было в княжеской каморе: настоящие перьевые подушки и шерстяные одеяла из смольских запасов. Дарник с Милидой пристроились на одном топчане, княжичи на другом, Янар с Квино на полу. Сыновья рассказали, что больше всего за ними присматривал оруженосец Свирь, поэтому тот тоже был допущен в главную спальню – на полу как раз хватило места и для него. Варагески долго не могли угомониться, все делились по-готски своими новыми впечатлениями, пока князь с Янаром не цыкнули им замолчать и спать.

Дарник все снова и снова переживал нежелание гридей его освобождать. Не мог понять, как такое вообще могло случиться. Сначала валил все на необстрелянность своих чересчур грамотных челядинцев, возвращался к своему колдовству, не забыл и про отрубленную руку Твердяты – может, именно это оттолкнуло от него верную дружину. Наконец его осенило: