Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

Дарника разбирало сильное любопытство: что и как с ними произошло?

Чуть осмелев, ромейка рассказала, как они во время бегства на третий день сбились с пути и, совершив порядочный круг, вернулись на то же место с дубом и кучей камней, мимо которого уже проезжали. Тут им пришлось прятаться от ватаги тарначей, везущих на волокушах на запад своих жен и детей. Позже они с Лучаном наткнулись на брошенную телегу с мешками ячменя. Оставлять такие припасы они не решились, а просто схоронились с ними в наспех вырытой землянке. Сумели заготовить даже немного сена для лошадей, но потом их все равно пришлось пустить на мясо. В середине зимы Лучан сломал ногу. С помощью двух палок она наложила ему на ногу лубок. Но кость долго не срасталась, потом вообще нога загноилась. Неделю назад он умер.

Князь приказал все украденное имущество вместе с ромейкой и остатками зерна погрузить на колесницы и везти в Варагес.

3

Удивительное возвращение казны против ожидания принесло Дарнику одни неприятности. В Варагесе испугались, что теперь князь у них вообще все скупит, смольцы с подачи Беляя и Бажена сразу раскатали губы на непременную раздачу им первого в их жизни жалованья, глядя на них, о том же размечтались и хазары, еще большее волнение возникло по этому поводу среди смольских жен.

На вопрос Дарника: «Где вы собираетесь тратить эти солиды с дирхемами?» – никто ничего вразумительного сказать не мог, но все хотели наград здесь и сейчас.

На Утесе это событие вообще ухитрились перевернуть с ног на голову, заговорили, что князь еще осенью договорился с Лучаном и Евлой о вывозе казны, дабы не платить гридям их жалованья. И что перед ромейским пленом он уходил «гулять» в степь не просто так, а носил своим сообщникам нужные вещи и продукты. Через Радима, который регулярно наведывался теперь в Варагес с мелким товарным обменом, это стало известно смольцам и хазарам, а потом и тервигам.

Косвенно эти пересуды подтвердила сама Евла – отмытая и переодетая в тервигскую женскую одежду, она пустила про себя слух, что была прежде наложницей князя Дарника и что будущий ребенок от него. И в это немедленно все поверили. Сначала князь лишь посмеялся над подобными предположениями, но потом к нему с тем же вопросом обратилась Милида, уже выучившись составлять простые словенские фразы:

– Евла твоя наложница?

– Нет, не наложница, – сердито бросил Дарник, раздражаясь от того, что его вынуждают в чем-то оправдываться.

И в следующее посещение Варагеса он строго спросил у ромейской выдумщицы:

– Почему ты всем рассказываешь, что беременна от меня?

– Потому что я всегда этого очень хотела, – с обезоруживающей прямотой призналась Евла.

К дарникскому войску она пристала еще во время «Дикейского сидения», после которого два десятка дикеек по своей воле отправились со словенами в морской поход освобождать Крит от арабов. В условиях полной невозможности женщин к самостоятельным путешествиям, что в таврических степях, что в Романии, всегда находились отдельные особы, готовые прилепиться к какому-либо отважному десятскому или полусотскому, только чтобы посмотреть дальние земли и испытать необыкновенные приключения. Судьба таких наложниц, как и словенских «мамок», обычно складывалась неплохо – воины умели ценить их за смелость и веселый нрав, так что их женская неприкосновенность в походном стане была защищена лучше, чем в обычной городской жизни. Если даже «муж» погибал в бою, то непременно находился кто-то согласный стать вдове новой опорой. Через год-два такая пара благополучно оседала в каком-нибудь гарнизоне и вела уже вполне нормальную супружескую жизнь.

Евла была дочерью богатого дикейского суконщика, умела читать, считать и писать. Говорила, что отец ее использовал даже как счетовода при расчетах с ткачами. За пять лет путешествий с дарникцами у нее сменилось три мужа. Дважды при рождении детей она пробовала стать чинной домохозяйкой в какой-либо сторожевой веже. Но дети, не дожив до года, умирали, и она снова «становилась на крыло», находя склонного к бродячей жизни «мужа».

– Я расскажу твоим сыновьям такое о ромейской жизни, чего они никогда не узнают от учителей-мужчин, – заявила она год назад Дарнику.

Он поприсутствовал пару раз на занятиях Евлы с княжичами и согласился взять с собой в эту злополучную поездку на Истр-Дунай, которая закончилась пещерным Утесом.

Тогда она была полнотелой молодкой с чистым гладким лицом, не лишенной некоторого чисто ромейского изящества, сейчас же перед ним стояла готовая вот-вот разродиться баба с бесформенной фигурой и обмороженными щеками и смела еще признаваться ему в своих симпатиях.

– Но разве не ты подговорила Лучана украсть казну – сам бы он никогда не стал? – нашел Рыбья Кровь ей новое обвинение.

– Да, я. – В ее серых прищуренных глазах не было ни тени страха или раскаяния.

– Хочешь, чтобы я приказал тебя повесить?

– Кого? Меня? Мать твоего будущего ребенка?! – Евла словно и не сомневалась в своей безнаказанности.

– Ладно, наложница, посмотрим! – усмехнулся он, восхищенный ее бесстрашием.

Через два дня после этого разговора Евла родила в Варагесе здоровую девочку, и вопрос об отцовстве Дарника временно был позабыт. Князь молодую маму не навещал, она тоже не доискивалась его внимания, и тервиги сочли за лучшее относиться к ромейке как к хорошей гостье. Заложив свое еще дикейское серебряное ожерелье с мелкими сапфирами, Евла успешно устроилась в городище и с жильем, и с кормежкой.

Сомнения же Дарника относительно казны успешно разрешил Корней, прибыв, наконец, в Варагес в сопровождении Радима. Худой, желтый, он едва держался в седле, тем не менее излучал удивительную внутреннюю силу и душевный подъем. Не склонный проявлять дружеские чувства к кому бы то ни было, Рыбья Кровь радостно и осторожно приобнял старого сотоварища. А на намеки Радима, что теперь в Утесе еще на одну лошадь стало меньше, тут же распорядился за коня Корнея отдать две лошади.

Уже первый разговор с бывшим хорунжим тайной службы показал, насколько князю до сих пор не хватало человека, с которым ему хотелось бы и необходимо было советоваться.

– Раздавать просто так дирхемы, конечно, смысла нет, а вот наградить, кого ты считаешь нужным, точно надо, – с ходу предложил Корней, словно думал об этом не один день.

– Во-первых, наградные фалеры положены за ратные подвиги и хороши в присутствии большого войска, – возражал ему Дарник. – А раздавать сто дирхемов на пятьдесят человек и оставить в шкатулке только двадцать солидов и снова превращаться в нищего князя – кому от этого будет хорошо.

– Назови это просто: «За доблесть и смекалку, проявленную в самую трудную зимовку», – нашел выход хорунжий. – А войско у тебя сейчас совсем не маленькое. И если ты еще пригласишь на награждение ромеев, то будет вообще хорошо.

Так и решили сделать.

Карикос, когда князь предложил ему приехать с отрядом стратиотов в Варагес, лишь чуть уточнил:

– Так приехать или прийти?

– Смотря сколько ты захочешь взять с собой людей.

– Я думаю, двух декархий будет достаточно.

Приезды князя в ромейский лагерь приняли к этому времени уже вид некоего ритуала. Двадцать – тридцать конников в сопровождении двух-трех колесниц с камнеметами появлялись то с одной стороны лагеря, то с другой и сразу начинали маневрировать вблизи сторожевых постов ромеев: рассыпавшись цепью и опустив пики, делали короткие броски в ту или другую сторону, или во время мирного товарного обмена половина всадников внезапно срывалась с места и перемещалась к другому сторожевому посту, а то вдруг все дарникцы вообще оказывались возле слабо охраняемой биремы. Всякий раз среди стратиотов возникала легкая паника.

– Зачем ты это делаешь? – разгневанно вопрошал тогда Карикос.

– Вы же делаете воинские маневры, почему мы не можем? – невинно оправдывался Дарник.

– Но мы же не врываемся при этом к вам в дом?

– Так ведь скучно совсем без дела. Да и твоим воинам полезно быть начеку.

Несмотря на столь основательную свиту, Рыбья Кровь продолжал в лагере держаться настороже: не допускал, чтобы к его конникам подходило более пяти-шести стратиотов, да и сам предпочитал общаться с илархом на отшибе, не углубляясь в сам лагерь. Делал это скорее не из-за повышенной осторожности, а чтобы держать в нужной готовности собственную дружину.

Устроившись в каком-нибудь недоступном холодному ветру месте, они с Карикосом усаживались на деревянные чурбачки и час-другой о чем-либо говорили. Иларх, со временем убедившись, что его никто не собирается побеждать, вскоре вообще стал придерживаться в этих беседах покровительственного тона, почему-то решив, что княжеская сдержанность проистекает из-за преклонения Дарника перед ромейской более высокой культурой. Заодно он частенько