Мои друзья - Хишам Матар

Бросился искать номер Мустафы, но не смог найти. Я опустил жалюзи и разорвал конверт. Куртка вывалилась одним мятым комом и оказалась крошечной, как детская одежка. Моя кровь почернела и издавала запах ржавчины. Они ее даже не постирали. Этот факт – как бы неразумно ни было ожидать, что криминалисты отдадут куртку в чистку, перед тем как вернуть, – очень сильно меня расстроил. Я затолкал куртку обратно в конверт и сделал то, о чем иногда жалею. Пошел в Гайд-парк, нашел урну подальше, где никто не мог меня увидеть, и выбросил ее. Я уходил оттуда, чувствуя, как внутри разрастается пустота. Она казалась, несмотря на всю свою пустотность, осязаемой. Захотелось сбежать, нырнуть глубоко внутрь себя, в это холодное запустение, до самого его дна, прочь от того, что влечет нас к боли, искушает нас, даже когда мы знаем, что ноющий зуб лучше оставить в покое, все же куснуть им.

33

Как бы ни напугал меня визит в Скотланд-Ярд, в последующие дни во мне начало зарождаться слабенькое чувство уверенности. Теперь я никогда не выходил из дома без их визиток в бумажнике. Но редко оглядывался через плечо. Порой я слышал, как в голове крутятся банальности из детства: чему быть, того не миновать; каждому отмерен свой срок.

Я начал привыкать к звукам дома и ежедневному ритму жизни семейной пары этажом ниже. Рано утром они уходили на работу, оживленно болтая и хлопая за собой дверью. Выходя из квартиры, я чувствовал на лестнице запах его лосьона и ее духов. По вечерам они возвращались не так шумно. Я старался избегать встречи с ними, но однажды в субботу столкнулся прямо на входе. После этого я был уже не прочь увидеть их снова и даже надеялся, что смогу непринужденно поздороваться с людьми, которых практически не знал.

Почтальон приходил дважды в день, рано утром и второй раз после обеда, совал письма в почтовый ящик. Пара выписывала «Мир интерьеров» и «Экономист». Я нашел оба журнала в библиотеке и пролистывал их.

У меня осталось около семисот фунтов. Я прикинул бюджет и рассчитал, что могу прожить на тридцать пять фунтов в неделю, то есть на сто сорок в месяц. Это означало, что можно протянуть пять месяцев. Но я не мог оставаться здесь пять месяцев.

Спустя несколько дней почтальон принес письмо и попросил меня расписаться на квитанции. Я забрал письмо наверх и не открывал его до вечера. В конверте лежали мои документы на убежище.

Я позвонил Генри. В этот раз говорил в основном я. Я не рассказал про визит в Скотланд-Ярд. Не рассказал, что почти все время торчу в библиотеке, потому что погружение в книги успокаивает мои нервы. Не сказал, что начал читать более систематически, что выбираю автора и изучаю целиком его творчество. Ничего не сказал об одержимости своими достижениями. Как и о том, что бывали моменты, мимолетные и отрывочные, но яркие, как сама реальность, когда все, чем я был, и все, что случилось со мной, исчезало, растворялось и я оказывался внутри воображаемой жизни. Не сказал я и о том, что когда библиотека закрывалась, я, вместо того чтобы выпивать в пабе, бродил по улицам, пока ноги не начинали отказывать. Порой я ощущал странную симпатию со стороны города – скорее, не симпатию как таковую, но совпадение: когда я двигался внутри него, он точно так же двигался внутри меня. Я чувствовал, что моя анонимность охраняет меня, но еще больше меня охраняет Лондон, его улицы-лабиринты, перетекающие одна в другую, словно намеренно созданные для сохранения тайн. Я не сказал, что во время этих вечерних прогулок мне иногда приходилось гнать прочь смутное ощущение, будто я тону, необратимо погружаюсь, и что это было похоже на смерть, а все лица вокруг меня – это лица людей, которые давным-давно перестали существовать. В такие моменты Лондон был загробным миром. Они помогали моим легким, эти прогулки, от них я лучше спал, и хотя страшные сны продолжались, они были пропитаны дневным чтением. Горе, смятение, недоумение и страх, казалось, больше не принадлежали мне одному. Я видел луга. Видел мое море и моих родителей. Знакомый свет. А когда наступало утро, я вновь был разрушен, расколот посередине, распадаясь на части. Я был не человеком, а набором деталей, которые каждый день нужно было собирать заново.

Ничего этого я не сказал Генри. Вместо этого рассказал, что читал Джин Рис.

– И что ты об этом думаешь? – спросил он.

– Я выписал несколько строк. Хотите послушать?

– Да.

– «Но были моменты, когда она понимала, что ее существование, хотя и восхитительное, было полной случайностью».

Он молчал.

– «Наступает момент, когда даже самому кроткому человеку становится наплевать, и это драгоценный момент».

– Это мне нравится, – сказал он.

– Мне тоже.

Я хотел рассказать, что с Джин Рис мне грустно, но не одиноко, и когда я читаю ее, то не так уж сильно против быть грустным и одиноким. Я хотел сказать, что мне понравились те стихи Роберта Браунинга, действие которых происходит в Риме, только потому что его описания света напоминали мне о доме. Потом я рассказал, что переписал «Поляны Парламентского холма» Сильвии Плат и читал каждый вечер перед сном, чтобы выучить наизусть. Я надеялся, что он попросит прочесть, но он не попросил. Я рассказал, что в местной публичной библиотеке есть книги Тайиба Салиха на арабском и что это как встретить старого друга в центре Лондона. Он сказал, что хотел бы прочесть «Сезон паломничества на север» на арабском. Хотя я не читал еще английский перевод, но сказал, что по-арабски это совершенно другая книга, гораздо более мощная. Я спросил, знает ли он зимбабвийского писателя по имени Дамбудзо Маречера[21]. Он не знал.

– И я не знал, – признался я. – Я взял почитать, потому что меня заинтересовала фотография автора.

– И что в ней такого любопытного?

– Не знаю. Он на вид такой крутой, слишком охреневший от всего, чтобы писать книги.

Генри засмеялся.

– Как человек, который скорее сожжет себя, чем уступит хоть дюйм.

– Да, – протянул он задумчиво.

– Меня это приводит в восторг, понимаете.

– Да, – повторил Генри – не столько в знак согласия, сколько подтверждения, как если бы он уже заранее подозревал, что я так чувствую.

Молчание затянулось, и посреди него я произнес:

– Я только что получил документы на убежище.

– Отличные новости, – сказал он.

– Почему?

Он был несколько удивлен вопросом.

– Ну, потому что ты можешь