Мои друзья - Хишам Матар

гомонили люди. Над головой блеклая синева и горчичный камень окружающих зданий. Каждые пятнадцать минут часы на старой башне блямкали и маленькие чернильно-черные птички вспархивали в небо, тут же возвращаясь только для того, чтобы вскоре с ними вновь проделали ту же шутку. Мои суровые войска начали отступление. Хватка, стискивавшая меня все последние месяцы, словно разжалась. Откровенность захлестнула меня, сделала дерзким и почти беззаботным Я болтал без умолку, рассказывал разные истории, развлекал друзей и заставлял их смеяться. В глазах Раны я поймал выражение, которое помнил еще с прежних дней в Эдинбурге, до начала времен, только теперь во взгляде ее прибавилось гордости и угадывалась тень облегчения.

– Расскажи им про… – все просила она, и я послушно рассказывал.

Спустилась ночь, высыпали звезды. Мы наслаждались прохладой летнего вечера, ели и пили, ладони наши касались плеч друг друга. Официант поставил на наш столик свечку, пламя освещало наши лица, мерцало в бокалах. А потом вдруг страшный грохот залпа. Секундой позже я понял, что это просто глушитель машины где-то на соседней улице. Но было поздно. Я уже успел отскочить на несколько футов и застыл на месте. И увидел Сехам, ее широко раскрытые глаза, прижатые к щекам ладони. Рана – единственная, кто не усидел на месте. Вот она, рядом со мной, ее ладонь на моей руке, а рука моя трясется. Она повела меня прогуляться. Мы бродили кругами по тихим переулкам, пока паника не улеглась. Я не помню, говорили мы о чем-либо или нет. Когда мы вернулись к друзьям, лица у них были обеспокоенно-озадаченные, они сидели в неловком молчании, и, подозреваю, пока мы с Раной отсутствовали, Сехам поняла, что у нее не оставалось иного выбора, кроме как рассказать мою историю Люси и Хью. Я бы не возражал, если это так. Мы заказали еще выпить, еще немного посидели, но говорили куда сдержанней и тише.

Возвращаясь к машине узкими извилистыми улочками, мы с Сехам чуть отстали от остальных. Она почти прижалась плечом к моему.

– Ты в порядке?

– Да, – заверил я. – Отличный вечер.

Я смотрел прямо перед собой, чувствуя ее взгляд и надеясь, что она больше не станет задавать вопросов. Улица впереди поворачивала, и на несколько секунд, когда ребята скрылись за поворотом, она взяла меня за руку.

Позже вечером мы сидели у кромки черной воды, прислушиваясь к робкому плеску волн. Мы с ней были одни, совсем одни. Она спросила, какое место я люблю больше всего на свете. Удивительно, что пришло мне в голову: Дерна, родной город моей мамы, и я захотел рассказать про запах трав по дороге в горы, про водопад, обрушивающийся ниоткуда, про море, которое всегда за спиной. Но вместо этого сказал:

– Не знаю. – И задал ей тот же вопрос.

Она сказала, что это место, где мы сидим сейчас.

– Эта самая точка.

Я поцеловал ее, и она ответила. Мы целовались долго, и я чувствовал, как все, что было мной, падало и взмывало, падало и взмывало. Я и не знал, что радость может быть такой болезненной. Той ночью я почти не спал. Ты можешь жить любой жизнью, какой захочешь, говорил я себе. Любое место может стать твоим любимым.

Но утром, когда она направилась ко мне, вся такая живая и настоящая, я замкнулся. Она была шокирована и оскорблена, как будто я дал ей пощечину. Я не знал, как пойти на попятную, как вновь стать доступным, как будто внутри меня захлопнулась какая-то дверь.

За пару дней до отъезда приятели опять забеспокоились насчет моей визы. Я изложил свой план: что я не собирался ехать в Мадрид, что я не люблю посольства и что мне слишком хорошо тут, чтобы уезжать от моря.

– Вернемся все вместе, как и планировали, – сказал я. – Но поедем по большому платному шоссе. Я заплачу за дорогу и сяду за руль. Сейчас мы уже все загорелые, я не буду так уж выделяться. Если не сработает, вы поедете дальше, а я вернусь в Мадрид.

Возражать никто не стал, но и одобрения тоже не последовало.

На подъезде к границе все притихли. В зеркало заднего вида я видел, как Сехам что-то шепчет сама себе. Пограничник махнул нам, чтобы проезжали, и, оказавшись в сотне футов от него, мы радостно завопили.

38

Время от времени я получал открытки от Генри, обычно с репродукциями Рембрандта, Тициана или Эль Греко. Он сообщал о посещении Шотландской национальной галереи или театра, присовокупив пару строчек о погоде в Эдинбурге. Как-то он позвонил и спросил, подал ли я уже заявление в университет. Он советовал Биркбек-колледж[24].

– Ты сможешь совмещать с работой, поскольку лекции там по вечерам.

– Но не означает ли это, что университет не слишком хорош? – спросил я.

– Не будь снобом. В этой стране их и так полно.

Я пообещал, что займусь этим вопросом.

– В ближайшие выходные я буду в Лондоне, – сказал он. – Можно к тебе заскочить? В субботу к вечеру? Хочу взглянуть, где жил Роберт Льюис Стивенсон.

У суданца на рынке я купил фалафель. Парень заметил, что я в приподнятом настроении, и я признался, что приезжает старый друг.

– В таком случае, – заявил он, – угощение за мой счет.

И, как я ни пытался, он отказался взять деньги. Я отдраил квартиру, заварил чай. Уже наступил август, а я не видел Генри с апреля, когда еще был студентом в Эдинбурге. В ожидании его приезда, его появления в моей квартире – фигура из прошлого в заново выстроенной жизни – я и радовался, и нервничал. Он дружески пожал мне руку. Непринужденно прошелся по комнате, словно это было жилище человека, которого он знал всю жизнь. Открыв кухонные шкафы, был впечатлен моей итальянской кофеваркой.

– Ты что, правда умеешь этим пользоваться?

Я вспомнил, как нервничал первый раз, приглашая его на кофе.

Генри спросил, шторы прилагались к квартире или как.

– Нет, я их сшил, – сказал я. – Рана помогла.

Генри улыбнулся. Хотя он и не сказал вслух, но было ясно, что ему не просто стало легче на душе, он гордится мной.

– Кстати, – сказал он и остановился. – Мне тут звонил один человек. Сказал, что он мой бывший студент. Утверждал, что вы с ним близкие друзья. – Он вытащил записную книжку. – Мустафа аль-Тоуни. Имя смутно знакомое. Я сказал, что не могу давать твои контакты без твоего разрешения. Он явно расстроился.

– Прошу прощения. – Я подтвердил, что это и вправду мой друг, что