А дом наш и всех живущих в нем сохрани… - Адрей А. Сорокин

раздражало. «Ведьма она у тебя, Мишка!» А что поделаешь? Мишке с ней жить, а не ему – этой мыслью он и успокоился. Роза стала для него чуть ближе, когда помогла из-под ногтя кусок плавника вытащить. Однажды с ухой возился, рыбу чистил, нож соскользнул, и как-то хитро он свой палец под рыбу подставил. Лососевый плавник резко под ноготь и зашел! Боль была жуткая! Палец мгновенно распухать начал, дотронуться нельзя. Роза на крик со двора прибежала. Над пальцем покружилась, на своем арауканском что-то пощебетала. Вынула плавник, боль утихомирила. Отец на нее, как на волшебницу, удивлялся. Теплоты в отношениях этот случай не прибавил, но он перестал хотя бы мимо нее смотреть. Мишка оценил это как хороший знак.

Драмы прибавлял отец Феодосий. Ворчал на каждой службе, мол, невенчанные живете. А про Розу вообще надо еще доказать, крещена ли. А если крещена, то латинянка, как пить дать, а может, и вообще язычница. Не испанского даже племени, а арауканка. Это вообще для местных что-то неведомое было. И чего она в православном храме делает? Мишка с Розой строго поговорил. Но ее эти вероучительные вопросы мало волновали. Чего надо-то? Давайте в вашу веру перейду, и дело с концом. На том и порешили. Отец Феодосий назначил время, Розу покрестили, и все слухи быстро угомонились. Дали ей имя для русского уха вполне привычное. Общинный батюшка особенно мудрствовать не стал, открыл святцы и нарек Розу Марией в честь Марии Палестинской. Теперь стала она своя, православная. Даже хмурый отец немного посветлел: «Маруська-то лучше!»

Через месяц Пантелеевы перебрались в освободившуюся избу, тут же, рядом с храмом. Общинники принесли утварь, постельное белье. Собрали, кто что смог. «Обживетесь, – сказал строгий Феодосий. – Женщина у вас есть, вот пусть она уют и создает». Изба была небольшая: сени, печка да одна большая комната. Мишка с Розой устроили себе угол за занавеской. Отгородились, чтоб отца не смущать. Постепенно привыкли к новому ритму жизни. Отец устроился на рыболовный сейнер «Юкон», работал вахтами, на несколько дней уходил в море. Когда возвращался, Роза несколько дней отстирывала его пропахшие рыбой рубахи.

Жили втроем, но однажды в дверь зацарапался кот. Откуда он взялся, было неведомо. Весь в репьях, серый, пушистый. Роза сразу сказала: «Назовем его Себастьян! Видно, как он, бедный, пострадал, шерсть клоками висит, палки на боках торчат, может, Сан-Себастьян – его святой покровитель? Где же его носило, болезного?» Юджин вечером с рыбалки вернулся, тоже был удивлен. «Что вы, как дети малые, с котом возитесь? Может, лишаястый он, откуда притащился такой?» Однако видно было, что и отцу он приглянулся. Вроде бессловесная тварь, а все же утеха в доме, живая душа. Отец Феодосий, узнав про кота, опять брови нахмурил.

– Чего это вы тварь усатую именем святого человека кличете?! Не пойдет так. У котов своих имен хватает, хулу на святых, хоть и не русских, возносить негоже.

– Верно! Цезарем назовем, – пошутил Юджин, – нет таких святых, так? Цезарю – цезарево, так в Писании говорится?

Мишка с Розой на Цезаря согласились. Кота отмыли, почистили, накормили, и стал он впрямь вести себя по-царски. Хозяином себя почувствовал. Для Юджина всё радость. Стал ему рыбу с вахты возить. Мужики сети достанут, начнут рыбу разбирать, рыбзаводу свой калибр нужен, самую мелочь – обратно в воду, а Юджин с мешком между разборщиками снует: «Коту, коту оставьте». Мужики его на смех поднимают: «Женька, ты чего! Нашел, что ли, своего кота в сапогах?! Думаешь, он тебе дворец добудет?» Нашел в усатой твари он объект для ласки и нежности. С котом так сдружился, что тот уже стал его вечерами на крыльце поджидать. Мурлычет, ласкается, ну как такому рыбий хвост не дать?

Цезарь был классическим котом, жил сам по себе. Дома не сидел, иногда на весь день бродить уходил, но вечером обязательно в дверь скребся. Отец смеялся: «Цезарь с работы пришел, этак нам всю дверь обдерет, работничек золотой!» И вдруг кот пропал. Сначала никто волноваться и не думал. Погуляет бродячая душа и придет. Но через два дня Мишка переживать начал. А на третий день отец сказал:

– Миш, пойдем со мной. Душа болит, куда этот чертяка пропал? Может, на машине его сбили, так хоть похороним у дороги, как положено. Жалко животинку-то.

Вечером пошли они по поселку искать бродягу. Ветер дул холодный, но звезды светили ярко. В поселке было тихо, некоторые уже и спать залегли. Кое-где в окне свечи теплились. Почти всю улицу прошли. Остался только двор Семена Перегуда да заброшенная ничейная банька. В ней, поговаривали, местная молодежь пряталась, подальше от строгих родителей. Интересно, что все это знали, но никто туда разбираться с отпрысками не ходил. «Уж лучше там пусть тешатся, – рассказывал Юджину Перегуд, артельный бригадир. – Думают, что спрятались, а у нас все на виду!» Впереди был только лес. Тьма – глаз выколи.

Вдруг послышался глухой рык.

– Не иначе медведь, – Мишка остановился. Слышал от общинников, что шатуны частенько в поселок заходят. Помойки ворошат, бывало, и в дома забирались. На этот случай в каждой избе здесь ружьишко имелось. Алеутам послабление было в охоте, как и в рыбалке, а за много лет здесь все русские семьи с лютиками перемешались. – Батя, опасно это, дальше-то идти. Темень непроглядная.

– Согласен, – кивнул отец. – Дальше и смысла нет. Чего ему в лесу делать?

Но в этот самый момент кошачий визг прорезал тишину.

– Да ладно!

Мишка подобрал на обочине тропы корягу и рванул в темноту. Отец за ним. На прогалине за домом Перегуда картина открылась необычная. Медведь с всклокоченной шерстью на четырех лапах пятился назад, а на него, то напрыгивая вперед, а то прыжком отступая, нападал Цезарь. Кот шипел и рычал, как дикий лев. Мишке даже в жаркой Аргентине никогда не приходилось видеть львов, но, кажется, что они должны атаковать противника именно так. Бурый великан время от времени замахивался лапой и задевал кота. Даже в темноте было видно, что бок Цезаря здорово ободран, но кот не сдавался – с визгом и хрипом снова бросался на медведя.

– Тихо, тихо, сына, – шепотом сказал Юджин, когда Мишка, взяв корягу наперевес, уже хотел броситься на помощь коту.

– Он же задерет его!

– Не задерет! Рановато нам вступать. Нельзя шатуна сейчас раздражать. Если он нас увидит, разъярится всерьез.

Медведь действительно агрессии не проявлял. Вроде как играл с котом, прекрасно понимая, за кем в этой схватке настоящая сила. Но под когти взбесившегося кота подставляться ему не хотелось. Еще с минуту продолжался боевой танец