60-я параллель - Георгий Николаевич Караев

старый большевик. Нужно, чтобы твоей твердости, твоего опыта, твоей уверенности хватило не на тебя одного — на младших. Они смотрят на тебя — ветерана гражданской войны. Они верят тебе; так смотрят на бывалого командира младшие воины на фронте. И мы знаем — ты не дрогнешь. Ты не подведешь ни нас, ни их!»

Да, если бы не эти звонки, было бы труднее. И только один человек не назвал сегодня телефонной барышне номер директорского кабинета «Дюфура». Ни разу не позвонила жена, Дуся. И это тоже было не плохо, а хорошо. Дай, как говорится, бог всем молодым таких жен, как его Дуся. Ни слова не спросила — что, как, когда утром примчалась за ним заводская машина, не разахалась, не вздохнула лишнего раза… Быстро, как двадцать два года назад, собрала на всякий случай какую-то еду, положила в старый (не больно-то директорский; упрекали уже, и собирался сменить, да вот теперь и так осталось…) кожаный портфель, сказала уже у двери: «Гришенька, я у Фени буду. Ежели что… туда звони…» — и только. И больше не надо ничего, потому что не впервой она провожала его так и не впервой встречались они, когда гроза проносилась, и вот тогда уже можно было признаться друг другу в пережитом. А сейчас? А сейчас: «Ты смотри, не волнуйся лишнее, Григорий Николаевич… Сам знаешь: все хорошо будет…»

Ох, умела, научилась за четыре с лишним десятка лет рабочая жена говорить такие успокоительные слова. Слова как слова, а веришь. Потому веришь, что ей-то потяжелее, чем ему. Один — летчик-истребитель, наверное, давно в бою. Другой… Ждали своего подполковника в отпуск, а вот теперь.. А ей-то (да и ему самому тоже!) какие они истребители, какие подполковники. Им-то они — ребята, как двадцать, как двадцать пять, как тридцать лет назад. Где они теперь, эти ребята? Где, Дуся, мать?

———

Такой вопрос задавал себе в те минуты не один только Григорий Николаевич.

В Москве, на Могильцевском переулке, Ира Краснопольская с того мгновения, как Петра Лавровича увезла наркоматовская машина, потрясенная случившимся, не отходила от телефона. В сотый, в тысячный раз пыталась она вызвать то Дедино, то Берново, то Марьино. Нет! Нигде нет!

Летчик-истребитель Евгений Федченко, над которым она смеялась, которого была сто, тысячу раз недостойна, этот летчик исчез, точно подхваченный вихрем. Где он был теперь? И что ей надо теперь делать? Хотя бы на одну краткую, совсем крошечную, минутку увидеть его обожженное загаром лицо, его растерянный и смеющийся взгляд, милые оспинки на упрямом носу, посоветоваться с ним, услышать его взволнованное «Ирина Петровна!» «Где он, мама? Где?»

Но искать Евгения Федченко было уже поздно. Всё взвихрилось, всё изменилось вокруг, всё стало неузнаваемым.

По московским, ленинградским, киевским, ростовским улицам в тот день уже бежали во все концы торопливые, озабоченные мальчуганы-курьеры и женщины с пачками военкоматовских повесток в руках. Тысячи мужчин — и совсем молодых и постарше — шли с особенным, непередаваемым выражением лиц навстречу им, в двери военных комиссариатов.

В тысячах домов уже прощались. Десятки тысяч женщин уже часами смотрели — кто из окна, кто с холмика за деревней — в ту сторону, куда ушел брат, муж, сын.

На улицах столицы трамваи останавливались вдруг в самых неожиданных местах, потому что то там, то здесь на рельсы внезапно въезжал грузовик, окрашенный в зеленую краску, с зенитной пушкой на платформе. Командиры, сойдя с него, закидывая головы, начинали не торопясь осматривать крыши окрестных домов.

И вожатые не звонили им: «Давайте дорогу!». Вожатые покорно снимали ключи с контроллеров и откидывались на сиденьях. Что же звонить понапрасну, если рельсы мира пересекла война?

Так было везде, всюду.

В дагестанских аулах молодые джигиты прощались с отцами у глинобитных оград. Могучие, плечистые поморы за Мурманском, грохоча пудовыми бахилами[20], всходили по шатким сходням на палубы карбасов[21], чтобы за сотни километров плыть на ближайший призывной пункт.

«Война!» — звучало и по-русски, и по-литовски, по-казахски и по-грузински. «Война», — шептала вода под бортами ораветланских байдарок. «Война!» — пели гуцульские трубы в Карпатах. «На помощь Родине! На защиту матери! На войну!» — звали они…

А часы шли. Лихорадочный, невыразимо короткий, такой полный событий, что его немыслимо ни удержать целиком в памяти, ни выбросить из воспоминаний, весь как одно мгновение, первый военный день убегал к своему концу.

Глава X

Первый вечер

Весь день двадцать второго числа оба мальчика, Лодя и Максик Слепень, были охвачены неясным, совершенно новым для них возбуждением. Всё вокруг, казалось бы, осталось тем же самым, что и всегда, а вместе с тем как непонятно всё изменилось!

Началось с пустяков: комендант городка Фотий Дмитриевич принес к подъезду номер три лестницу-стремянку, влез на нее и начал шлямбуром пробивать глубокую дыру в беленой стене на уровне второго этажа. Это Лодя видел еще утром со своего балкона.

Потом в эту дыру Фотий и городковский печник дядя Ваня вставили длинный железный прут, вроде лома, замазали его там цементом, а на загнутый крюком конец прута повесили странную штуку — небольшой стальной баллон от газосварки, который много лет лежал в подъезде под лестницей.

Когда после полдня Лодя, оставшись один, вышел во двор, всё было уже готово. Баллончик, покачиваясь, висел между окнами квартиры три; около него к стене была приколочена дощечка с надписью: «Сигнал ХТ», а рядом, осыпанный только что нарытой сырой землей, торчал из асфальта толстый столб, и на его вершине была укреплена настоящая большая корабельная сирена с ручкой. На столбе имелась другая надпись: «Сигнал ВТ». Возле столба устроена была новенькая грубая скамейка. На скамейке сидел в теплом пальто и обшитых резиной валенках самый старый человек во всем городке, «Котовский дедка», и сердито запрещал маленьким ребятам бросать кусочками кирпича в баллон. Если кирпичик ударялся о металл, баллон издавал нежный, печальный звон.

Лодя остановился около старого Котова.

— Скажите, пожалуйста, — со своей обезоруживающей стариков вежливостью спросил он, — вы не знаете, зачем это тут устроено?

— «Зачем, зачем»! — ворчливо ответил дед. — Не видишь, что ли? Будет бомбить фугасными, — один сигнал нужен, а когда начнет газом травить, — другой. Ты, парень, чем спрашивать, пойди разыщи коменданта, он тебе, может, какую работу поручит: большой уж!

Лодя двинулся было к Фотиевой конторе, но вдруг остановился. «Будет бомбить фугасными! Что? Наш двор? Почему?»

Он недоверчиво