Край - Гэ Фэй

– Как он способен на такое, в его-то возрасте… – бормотал себе под нос бригадир Лу, расхаживая взад-вперед по комнате с хмурым видом.

– А он ничего эдакого и не делал, просто общупал меня всю…

Мужчины в комнате радостно заржали, даже крошки риса полетели во все стороны.

– Он поцарапал мне ноги, не верите – сами гляньте! – Девушка собралась снять брюки.

Лу тут же пресек ее порыв.

– Товарищ, ты что такое творишь?!

События того лета заставили бывшего коробейника отказаться от планов организовать вечернюю школу, но то, как он повел себя в отношении Сюй Фугуаня, в очередной раз подтвердило, что уладить проблему можно привычными приемчиками. Когда Прокаженный Сун с группой молодых людей собрался арестовать Сюй Фугуаня, бригадир Лу лишь едва заметно улыбнулся:

– Да ладно вам. Подумаешь, всего-то пару раз ущипнул за ляжку. Ерунда!

Осенью вечернюю школу грамотности преобразовали в начальную школу, где я продолжал работать учителем. В те мирные и неторопливые дни бригадир Лу часто посещал школу и слушал уроки. Во время войны он получил травму ноги и в ненастные, дождливые дни приходил к Сюй Фугуаню ставить иголки[31].

Однажды днем в кабинете, бывшем зале для жертвоприношений, я проверял сочинения учеников. Сюй Фугуань подошел ко мне с чашкой чая. Мы работали вместе достаточно давно, но почти не общались.

Сюй Фугуань сел на бамбуковый стул напротив меня и заговорил в своей старомодной манере. Мы оба чувствовали себя настороженно и неловко, поэтому долгое время наш разговор проходил весьма своеобразно, словно каждый из нас беседовал сам с собой. Затем Сюй Фугуань вдруг спросил меня:

– Бригадир Лу был революционером на протяжении многих десятилетий. А в каком доме он живет сейчас?

Я не знал, что он имеет в виду, поэтому задумался.

– Снимает угол в доме одного крестьянина на восточном краю деревни.

– А в каком доме живет товарищ Сун?

Я ответил, что прежде он жил в хижине у канала.

– У тебя в Финиковом саду есть и крытая галерея, и коридор, и внутренний дворик, и даже маленькая башенка. Ты не боишься привидений, когда спишь там по ночам?

Я ничего не ответил.

Сюй Фугуань, вздохнув, встал и протянул мне газету.

Я разложил газету на столе и сразу почувствовал запах свежей типографской краски. Когда я прочел первые несколько строк, у меня закружилась голова.

Сжимая в руке газету, я вышел через тенистый внутренний дворик на полуденный солнечный свет. В памяти вновь ожила одна из кошмарных ночей, пережитых мною в детстве. Эта тревожная тень преследовала меня весь год, она завязывалась в узел где-то в желудке и бежала по кровеносным сосудам к сердцу. Я подумал, что время ничего не лечит. Скорее наоборот: время подобно нити, на которую нанизывают четки, оно соединяет события разных лет и постоянно вызывает воспоминания. Когда пришел мрачный сезон дождей, я почувствовал, что в этот момент в моей жизни полностью перепутались нити нескольких лет. Я понял, что попал в колею времени и что мои жалобы и гнев не только бесполезны, но и смешны.

Я подошел к кукурузному полю, тянувшемуся вдоль канала. Моя одежда насквозь промокла от пота. Я просто не хотел двигаться дальше, искал место, чтобы прилечь. И тут я услышал школьный звонок, одинокий, монотонный, вибрирующий в ленивом солнечном свете.

Ночью я лежал в постели и долго не мог заснуть. Я вспомнил первое занятие, которое провел Сюй Фугуань в вечерней школе. Пришли почти все жители деревни. Люди битком набились в полутемный класс. Сюй Фугуань подошел к кафедре, молча бросил косой взгляд на собравшихся, повернулся к доске и мелом написал иероглиф «человек».

– Узнаете этот иероглиф?

Разговоры и смех сразу же стихли.

Подобно расплывчатому лучу, который отражается от балок и стен храма, голос Сюй Фугуаня, старческий, хриплый, леденил души людей, словно исходил с жуткого кладбища.

– Пусть вы не знаете никаких других иероглифов, – вещал Сюй Фугуань, – но этот должны запомнить. Даже самый эрудированный ученый может умереть от голода, но если вы будете знать этот иероглиф, у вас будет не только еда и одежда, но и дома, золото и серебро, жемчуг, оникс и хлопок, и вы не будете испытывать недостатка ни в чем…

Торжественный тон речи Сюй Фугуаня тронул крестьян. Они, раскрыв от удивления рты, затаив дыхание, смотрели наверх, как будто с неба в любой момент на них могла посыпаться еда и сокровища.

В полузабытьи мне казалось, что этот иероглиф стал выше и ветвистее, как платан, что его ветви влажно и мягко трепетали, как водяной кресс на дне реки, и крепко связывали меня, как веревка, отчего я задыхался.

Я закричал во сне и разбудил Дуцзюань, которая растолкала меня, зевнула и вскоре снова погрузилась в сон. Сквозь белеющую оконную бумагу я с волнением наблюдал, как понемногу светает, и слушал, как в конце улицы кукарекает деревенский петух. В теплых лучах утреннего солнца мне приснился еще один странный сон.

Мне приснилось, что днем, когда пошел проливной дождь, меня схватили, связали веревкой и отвели в овчарню. В этом темном хлеву я провел с двумя овцами день и ночь, а потом меня запихнули в тюремный фургон. Дождь лил все сильнее, и я видел, как жена бежит сквозь сплошную стену воды с охапкой одежды и кричит вслед удаляющемуся тюремному фургону. Прочертив зигзаг, фургон выскочил на коричневато-красную дорогу у подножия гор, и фигурка Дуцзюань исчезла из поля моего зрения.

Когда я увидел этот странный сон, я даже не мог подумать, что он вещий. Месяц спустя меня посадили в военный грузовичок и отвезли на перевоспитание в трудовой лагерь Юэхэ в сотне ли от нашей деревни. Это случилось двадцать восьмого февраля. День выдался ясным, и Дуцзюань рано утром отправилась в храм Гуаньинь на ярмарку.

Позже, когда меня освободили и я вернулся в Майцунь, я рассказал об этом случае одному гадателю, который предсказывал судьбы по иероглифам. Выслушав меня, он рассмеялся.

– Мы склонны думать, что рисунок сна воспроизводит реальные события, а на самом деле иногда бывает наоборот, и реальный мир – не более чем подражание снам.

Юэхэ

Мои воспоминания о далеком древнем городе Цзяннин прерывисты и размыты. Но я до сих пор не забыл безмятежное лицо матери, медленно покачивающееся в лучах заходящего солнца, отразившегося в окне. Когда мы только-только перебрались в Майцунь, мама старалась сохранить в своей душе покой, и даже аромат цветущих гранатов приводил ее в уныние. Всякий раз, когда