Край - Гэ Фэй

– Посмотри, какая у нее тонкая талия.

– А задница – упругая и круглая.

– Только подумай, – сказал Сюй Фугуань отцу, – как бы она выглядела сейчас, если бы сидела в ванной и мылась.

Отец от души рассмеялся. Вероятно, он почувствовал, что если продолжит разговор в том же духе, это будет несовместимо с его статусом ученого, поэтому отец сменил тему и начал рассказывать Сюй Фугуаню о парализованном муже Хуар, который целыми днями сидел под персиковым деревом.

В этот тихий солнечный день я вдруг почувствовал невыразимую грусть. Мне показалось, что даже когда отец говорил о парализованном муже Хуар, он все равно думал только о ней. Сюй Фугуань разошелся не на шутку, он то и дело возвращался к обсуждению самых сокровенных мест женского тела и рассуждал о них в весьма непристойной манере.

Парализованный муж Хуар кроме того страдал от чахотки, и в деревне его почти никогда не видели. День за днем, год за годом он сгибался все сильнее, кашель становился все громче, и казалось, что он вообще ни с кем не общается.

Деревенские женщины, считавшие себя самыми умными на свете, каждый год предсказывали, что паралитик не доживет до Праздника драконьих лодок, но на следующий год он все еще был жив. Да, он пережил многих здоровых людей своего возраста. Спустя много лет после смерти Хуар, накануне моего отъезда из Майцуни, я видел, что он все еще сидит под персиковым деревом перед дверью своего дома и размышляет о чем-то своем.

Мне было десять лет, когда я впервые попал на пасеку Хуар. Я играл возле канала и увидел, что Хуар машет мне рукой. Я не знал, зачем она зовет меня, и, смущенный, двинулся в ее сторону, не обращая внимания на крики матери из Финикового сада. Мое сердце колотилось, а прохладный ветерок обдувал горящие щеки, пока я шел, думая о том, как сейчас заговорю с Хуар.

Я последовал за Хуар во двор ее дома. Повсюду, в углах, под карнизами и в кустах, были расставлены ульи самых разных размеров. Пчелы густым облаком, как летающая саранча осенью, кружились по двору. Под их тяжестью гнулись ветви абрикосовых и персиковых деревьев. Когда мы вошли, Хуар накинула мне на голову тонкую сетку и повела мимо ульев в свою спальню.

За стеной послышался кашель парализованного мужа Хуар. На улице шумели пчелы, стукаясь о сетку на окнах. Мне показалось, что в доме сумрачно, солнце пробивалось сквозь марлевые занавески, золотистыми бликами падая на стены, волосы, лицо и уши Хуар.

Я немного испугался – я все еще не знал, с какой целью Хуар позвала меня к себе в спальню. Она попросила меня присесть на корточки над белой фарфоровой миской с цветочным узором и помочиться в нее. Я не понимал, зачем ей нужна моя моча.

– Я не хочу в туалет.

– Тогда подождем немного. – Хуар терпеливо посмотрела на меня.

Следующие несколько минут она расспрашивала меня о разном, но в основном о матери. Она называла мою мать «сестрицей» и снова и снова интересовалась, почему та вдруг перестала общаться с ней.

После того как я пописал, Хуар подняла фарфоровую миску, понюхала мою мочу и вылила содержимое в керамическую чашку, наполненную красными финиками. Затем она заставила меня съесть целых три столовых ложки меда.

Оглядываясь назад, могу сказать, что тот обычный день на самом деле был особенным. По вкусу мед напоминал сахарную глазурь, но имел послевкусие оливок и пах цветами, которых так много в наших краях весной. В тот день Хуар выглядела как никогда радостной. Мне казалось, что ее красная хлопчатобумажная куртка скрывает какую-то тайну, поэтому я потянулся к ней, ткань негромко скрипнула, как шелк, если провести по нему ногтем. Однако Хуар не рассердилась, а ласково мне улыбнулась.

Хуар всегда радовалась жизни, на ее лице сияла улыбка, а вид был беззаботным. Все в деревне любили с ней общаться. Даже моя мать, которая постоянно находилась в подавленном состоянии, не стала исключением, когда мы только-только приехали в Майцунь. В те дни я часто слышал, как мужчины в деревне поддразнивали Хуар:

– Хуар, дай мне попробовать мед твоих бедер.

– Хуар, приходи ко мне в кузницу ночью – я приделаю ручку к твоему черпачку.

Тогда я не осознавал, что эти шутки грязные, но я отчетливо помню, что Хуар веселилась и смеялась над ними, а потом ею вдруг овладела мысль о самоубийстве.

Прокаженный Сун

Когда утром в деревне начинал звонить «колокол», призывая крестьян на работу, Дуцзюань охватывала паника. Прежде хлопкоробы всегда просыпались под крик петуха, неторопливо стряхивая с себя остатки сна в белеющей утренней дымке, поэтому они долгое время не могли привыкнуть к монотонному, пронзительному звону. Дуцзюань объяснила мне, что раньше в деревнях в колокол звонили только в случае смерти или пожара, а сейчас этот звон опережает крик петуха и будит людей еще до рассвета.

«Колокол» представлял собой стальное кольцо, снятое с колеса мотоблока и подвешенное на акации у канала. Ежедневно в пять часов утра звонарь, деревенский кузнец, шел к каналу с молотом. Старику нравилось звонить в «колокол» – должно быть, он считал это самым важным делом на свете, поэтому каждый следующий удар получался сильнее предыдущего.

При звуке стального «колокола» крестьяне, готовые идти на поля, бежали со всех концов деревни, чтобы собраться и выстроиться в шеренгу на пустоши. Всякий раз, когда в рассветном небе раздавался этот прерывистый и тяжелый звон, я мысленно переносился в далекие военные годы и снова слышал ржание лошадей и скорбные звуки горнов, доносившиеся сквозь туман. Мне казалось, что звук этого «колокола» путает не только время и смыслы, но и мои воспоминания.

Дуцзюань испытывала какой-то необъяснимый ужас перед Прокаженным Суном. Он периодически являлся в Финиковый сад в сопровождении группы молодых людей. В такие моменты Дуцзюань выглядела жалкой, как испуганный ягненок: шерстяная пряжа путалась у нее в руках, или же Дуцзюань нечаянно втыкала спицу себе в ладонь. Позже, когда нас выселили из Финикового сада и мы перебрались жить в деревянную лачугу к западу от деревни, тень Прокаженного Суна продолжала преследовать ее. Иногда, столкнувшись с ним на дороге, Дуцзюань разворачивалась и шла обратно, и тут Прокаженный Сун неожиданно окликал ее.

Прокаженный Сун стал старостой деревни в 1939 году, вскоре после того как его мать умерла от инсульта. Сун распродал все имущество и поля семьи и хотел было перебраться на морское побережье, чтобы торговать солью.