Композитор тишины. Сергей Рахманинов - Маргарита Владимировна Мамич

туманно-белую кальку известковое солнце, шерстинки высыхали и, поднимаясь вверх в завихрениях сквозняков, попадáли прохожим в нос: те чихали и сваливали всё на простуду и хандру межсезонья, но всегда добавляли, что ничего – впереди бабье лето и вообще в этом году ещё долго будет тепло, какой там хвост осени.

Рахманинов не забыл о своём обещании зайти к Звереву. Каждый день он намеревался навестить Николая Сергеевича «или завтра, или в конце недели». Когда неделя заканчивалась, он понимал, что уже не успевает, и давал себе слово железно осуществить это на следующей – ну или, по крайней мере, до конца месяца точно. Переносить на октябрь было бы совсем уж неприлично: всё-таки он обещал.

Помимо Зверева, нужно было зайти и к Сатиным: он знал, что Наташа ждала его всё лето, он сам говорил ей в июне, что вернётся пораньше, но уж вышло как вышло. Работы было много, Наташа отвлекала его, а отвлекаться было нельзя. Кроме того, он чувствовал, будто она давит на него этим преданным взглядом и постоянными признаниями:

«Серёжа, ведь вы мой друг? Вы ведь со мной, правда?»

«Да, да», – всегда отвечал он с готовностью (он ведь действительно был её другом и, кроме того, кузеном), но говорил это автоматически – как-то устало и, может, даже обречённо. А вообще, хотелось её увидеть. Интересно, как она повзрослела за эти три месяца, как её успехи в фортепианной игре… Наверное, нужно будет посвятить ей какой-нибудь романс. Да, так будет вежливо, и она не обидится.

Ужасно болела голова – кажется, приступы только усилились, несмотря на его лечение холодными обтираниями и молоком.

Подметя ладонью скорлупки штукатурки, которые насыпались за лето с потолка, он забрался с ногами на подоконник. Из щелей сквозило, пахло гнилой древесиной и ветошью, которой пахнет обычно в старых домах, где после смерти хозяев давно никто не жил.

За окном, по прибитой дождём земле, рассыпались белые шарики снежноягодника: казалось, будто град лежит здесь с июньских гроз и не тает – наверное, лето было в этом году слишком холодным. Дождь монотонно, как метроном, стучал по стеклу, высчитывая сильные доли, и Сергей уже начал было дремать. Кажется, сквозь сон он увидел в отражении луж промокшие замшевые ботиночки с острыми носами. Они равнодушно и твёрдо разбили водяное зеркало, но осторожно обошли снежные комочки ягод, наступив скошенным каблуком лишь на последний. Снежная ягода хлопнула – громко, как лопнувший белый шарик, и от этого звука Сергей проснулся. Стучали в дверь.

Он поморгал, вспомнил что-то и резко встал – так, что закружилась голова и потемнело в глазах. Подождав несколько секунд, пока туман в глазах рассеется, Сергей поплёлся к двери, придерживаясь рукой за стену.

Оказывается, так бывает: всего пара движений рукой, как в фокусах иллюзионистов, – и перед тобой оказывается человек, которого ты совсем не ожидал увидеть. Вернее сказать, даже не мечтал. Сергей всего лишь надавил ладонью на латунную ручку двери – оказывается, она даже не была заперта, – и между ним и белой колоннадой дождя расцвело огненными лепестками адониса и углями его сердцевины красное пальто и мокрые, чёрные, выбившиеся из-под нелепой шляпы с узкими, уныло поникшими полями волосы.

– Вы не заняты? – спросил голос откуда-то издалека, будто из морской раковины в Симеизе или с другого берега реки в Ивановке, или как если бы он сидел в сугробе, несколько часов или даже дней занесённый снегом, а кто-то всё ещё искал бы его и звал откуда-то сверху, издалека, из другого мира. Или как если бы он спал, а голос, который его будит…

– Сергей Васильевич! Вы меня слышите?

Даже страшно поднять глаза. Её взгляд втягивал в себя, как тёмные расщелины между камнями, которые вбирают лучи света где-нибудь в горах. Свет проваливается под землю и остаётся там навсегда: другие лучи, которым повезло миновать опасные чёрные провалы, двигались дальше по земле, расцвечивая горные бутоны – крокусы и прострелы, а эти, беспечные, вовремя не распознавшие опасность, так и пропадали без вести, провалившись в пропасть.

– Вы впустите меня? – Она сняла шляпку и встряхнула волосами: на ступени и на запястья Сергея упали тяжёлые холодные капли.

– Да-да… – рассеянно выдавил он. – Входите, прошу вас!

Анна Лодыженская нерешительно переступила порог и, боязливо оглянувшись, сама притворила дверь.

– В этом году обещают тёплую осень, – ни с того ни с сего сказала она, будто начиная светскую беседу.

– Да? – переспросил Сергей снова и тут же подумал, что глупо отвечать вот так.

– Да, – повторила она, будто передразнивая, и, немного помолчав, оглядела полки и мышиные шарики пыли в углах. – Это ужасно, что вы плесневеете здесь один. Вам не скучно? Не тоскливо?

– Что? Нет, наверное. Не знаю. Почему вы спрашиваете?

Анна Александровна пожала плечами. У неё была очень бледная кожа и ввалившиеся щёки, вырезанные ямами под тенями угловатых скул. Они блестели от дождя, и капли, как маленькие увеличительные стёкла, подчёркивали лунки пор, неровности кожи и пушок на висках и над лбом, и вытянутую ямочку-бороздку под носом, над губами, и впадину над подбородком, под прямой линией потрескавшихся, пересохших губ, и ноздри, от которых шло тёплое дыхание и жизнь, и уголки глаз, в которых скопились влага и нервные, розоватые перекрестья паутинок-сосудиков. Он вдруг встрепенулся:

– Вы промокли! Дать вам полотенце? Что вам дать? Пальто? Шерстяную шаль? Чёрт возьми, у меня ведь и нет шерстяной шали. Но пальто есть! Хотите пальто? Чай хотите?

– Я хочу уйти с вами.

– Уйти?!

– Пройтись, я хотела сказать. Прогуляться. Вдоль набережных Москвы-реки.

– Там ведь дождь!

– Я уже и так промокла. Разве это важно? Вас смущает дождь?

Он сглотнул. В теле задрожали, заколебались магнитные волны – от Анны шло тепло: словно микроскопические поры кожи источали музыку. Мелодии звучали, навязываясь, сквозили прямо из тела: резонировали тонкие, отливающие медью, струны волос; их открытые, звонкие обертоны приглушал светлый, бархатистый пушок над губами. Казалось, будто она пела внутри себя, беззвучно, – и эта музыка распространялась в воздухе, как едва слышимые ароматы яблоневых цветов и тонкой кожицы сливовых веток, а может быть, как заразная болезнь, как чума, от которой, как говорят, в Константинополе сейчас погибают один за другим.

Он представил, как час назад Анна, возможно, пила со своим мужем какао или слушала, как он – бездарно, как и всегда, – пытается разучить аккомпанемент к её соло. Он искоса взглянул и заметил, что её веки – совсем прозрачные – звенят, словно монетки на лодыжке Земфиры из «Алеко».

– Мы не пойдём, да? – Она с вызовом подняла подбородок, будто это было