Композитор тишины. Сергей Рахманинов - Маргарита Владимировна Мамич

просьба за этот секрет – вы будете поддерживать моего мужа! Будете помогать ему, договорились? Он такой… эфемерный! Он не нашего века и совсем не способен вести земные дела! Вы, если будут у вас, конечно, деньги, а они будут, даю вам слово, – вы будете высылать их ему в память обо мне. Только постоянно, хорошо? Не забудьте же. Сколько сможете, пока сочтёте это возможным и необходимым. Он никогда не умел распоряжаться финансами и жить по средствам. Если не вы и не я – он ведь, пожалуй, умрёт с голоду. Обещаете?

– А вторая просьба?

– Обещаете?! Я буду говорить дальше, только если вы дадите согласие на первую. Но согласие на первую просьбу подразумевает гарантию, что вы согласитесь и на вторую.

– …

– Так как?

– Вы ведь шутите, правда? Вы просто играете со мной? Издеваетесь?

– Нет, никаких вопросов!

– Хорошо. Я обещаю, я клянусь, что не оставлю вашего мужа и буду помогать ему всегда, всю жизнь, всеми средствами и силами. Если только…

– Без если!

– Договорились. Какая же вторая просьба?

Она замолчала, в бессилии прижав подбородок к грудной клетке, будто это была костяная решётка, в которой заперли и не выпускали на волю её сердце.

– Поцелуйте меня прямо сейчас!

Сергей посмотрел под ноги, на землю – мокрую, уставшую впитывать дождевую воду. Лужи росли на глазах, отражая ветки ивы, под которой они сидели. Лужи превращались в моря и то и дело освещались круглыми вспышками – будто это шаровые молнии проникали отовсюду сквозь листву или светильники из сна Анны загорались под тёмными сводами ивового потолка. Он сглотнул, тронул её руку в перчатке – и поднёс к губам.

Часть третья

Немудрено, если через некоторое время решусь совсем бросить сочинять и сделаюсь либо присяжным пианистом, либо дирижёром или сельским хозяином, а то, может, ещё и автомобилистом.

С. В. Рахманинов

Глава 29

– Н-Наталья Александровна!

Наташа вздрогнула, узнав это лёгкое заикание, и резко обернулась. От водосточной трубы отделилась серая фигура. Длинное пальто, наспех, небрежно перехваченное мятым поясом, поднятый воротник с расстегнувшейся пуговицей – конечно, кто же ещё это мог быть.

– Лёля! Вы, как всегда, из воздуха появляетесь!

В лужах отражались горелые корки до сих пор не растаявшего снега и паутина ломких, полупрозрачных веток. Эта паутина опутывала лужи и делала их похожими на старые зеркала, у которых, сидя с заплывшей стеариновой свечкой – тусклым, белым, затуманенным солнцем, светящим откуда-то изнутри, из глубины, будто из-под воды, по которой плавал воск, – гадали на суженого. Лёлька шагнул навстречу прямо из этой лужи, как из зеркала, в темноте которого должен был появиться Наташин суженый.

– Я ждал вас. С об-беда здесь торчу, городовому глаза мозолю. Он всё наматывал и наматывал круги, держал меня в поле зрения, а потом не выдержал, подошёл. Думал, пожалуй, что я один из эсеров, очередное убийство замышляю.

– Какой ужас, нынче каждый день кого-нибудь убивают! И ладно бы кого, а то чиновников, генералов, мэров!

– И не говорите, Наталья Александровна. Пришлось отчитываться, а документы-то я и не взял, забыл – всё торопился, переживал, вдруг вы по другой улице п-пойдёте. – Он переступил с ноги на ногу.

– У вас же ноги замёрзли! Лёля, ну зачем вы так делаете! – Наташа смотрела прямо перед собой – так казалось Лёльке, который пристально вглядывался в её лицо. На самом же деле её внимание было приковано к витрине булочной, разделяющей застоявшуюся весеннюю сырость, от которой постоянно болела голова, и томную жару, в которой, пошевеливаясь, дышали жутковатые организмы – оживающие и ходящие ходуном пузыри дрожжевого теста. Боковым зрением Наташа наблюдала, как там, за стеклянной стенкой, должно быть в невыносимой жаре, трудился пекарь. Он то и дело сдвигал чуть назад свою пекарскую шапочку, чтобы вытереть белым рукавом блестящий от пота высокий покатый лоб. Но жара не делала его ленивым и медлительным – он улыбался и проворно множил надрезы на сырых, мягких, ещё не выпеченных батонах, которые тут же отправлял на длинной лопате в мерцающее румяными отсветами отверстие печи.

– Вам бы погреться! Хотя бы в булочной!

– Я и в булочную заходил, но на минутку. Боялся вас упустить, Наталья Александровна! Н… Наташа…

– Как же городовой вас отпустил?

– Узнал, представляете! Говорит: «Да ведь я был на вашем концерте! Приезжайте в Москву почаще! И вообще, чёрт возьми…» Простите, Наталья Александровна… Вырвалось… «И вообще оставайтесь насовсем, а?»

– Видите, как вас ценят! Я читала нескольких критиков, они очень высоко о вас отзываются!

– Мне плевать на критиков. Бесполезные люди. Они как вывески над сапожными мастерскими и лавками скобяных изделий. Всё, чем могут быть полезны, это зазывать прохожих зевак.

– Зачем вы так говорите! Вы ведь и сами критику пишете! Верно ведь, Диноэль? – Наташа взглянула на него исподлобья и улыбнулась. – Это ваш псевдоним? Вы им подписываетесь под критическими статьями. Видите, от меня ничего не скроешь.

– Откуда в‐вы узнали? – Лёлька покраснел.

– Вы думаете, я бы не догадалась, что Диноэль – это Леонид наоборот? Да уж, что и говорить, это очень сложно! – Она снисходительно посмотрела на Лёльку как на неугомонного мальчугана, который, вечно что-то изобретая, утомляет своими причудами няню. – Думаете, я не узнала бы вашу манеру спорить и с такой горячностью отстаивать правду в этих статьях? Подпишись вы собственным именем – половина музыкального мира больше не пришла бы на ваши гениальные концерты.

– А между тем меня упрекают за то, что я играю только романтиков. И никогда – Моцарта, Гайдна, Баха.

– Сергей тоже не играет. И тоже не признаёт критиков. Совершенно их не читает. Даже Сахновского, который, между прочим, отзывается о нём одобрительно. А уж других и подавно. «Всё это для меня малоубедительно. Нет на свете критика более во мне сомневающегося, чем я сам» – он часто говорит так, и это правда. Я ещё не встречала человека до такой степени талантливого и ещё более неуверенного в себе. Хотя со стороны он порой, напротив, кажется чересчур самонадеянным.

– О чём с вами ни заговори, вы всё равно переведёте на Серёжу.

– Прошу прощения?..

– Нет, ничего. – Лёлька покорно понурил голову. – Здесь он прав. Какой толк в критиках, кто их читает? Лучше один раз услышать концерт и самому сделать выводы. Весь музыкальный мир так и делает. Верит своим ушам, а не буковкам в газетах. А немузыкальный мир – и не читает, и не слушает. Нам же самим эти статьи не приносят никакой пользы. В конце