Великая тушинская зга - Иван Иванович Охлобыстин

обложках, и вдруг обходчик впервые за много лет не выходит из своей будки. По кристаллу привычной реальности паутинкой скользнула трещина. А ему танцевать в парижском театре Гранд-опера! Завтра. Он дёргает стоп-кран, поезд с резким скрежетанием и утробным грохотом останавливается. Серёжа выходит из вагона и идёт по просёлочной дороге. Он спокоен, как небо над сияющими впереди заснеженными альпийскими пиками. К обеду он доберётся до маленькой деревушки, где снимет комнату у доброй старушки. Потом позвонит Репиной и скажет, чтобы она больше не искала его. И останется там жить навсегда. Будет электриком. Скорее всего, от тоски сопьётся и умрёт у горного ручья.

И Серёжу озарило — надо напиться в тряпки, а с пьяных спросу нет. Тем более что он знал, что у мамы за шкафом стоит две бутылки портвейна «Кавказ». Мама хотела в портвейне вымочить коржи и испечь на своё предстоящее венчание пироги по рецепту Лилии Ивановны.

Опыта в пьянстве мальчик ещё не имел, но посчитал разумным перелить алкоголь в резиновую грелку и взять с собой на танцы. Если он отравится, то на людях, и его обязательно спасут. Дома пить опасно. Вдруг оно сразу действует? Серёжа помнил, как пьяный дедушка пытался выйти в шкаф, а когда у него не получилось, то полез в окно и весь изрезался стёклами.

План был отличный, хотя, конечно, будь прокляты эти танцы!

Следуя договорённости, ребята получили поручения от разводящих ситуацию в ангаре братьев Бухтиных и заступили на часовое дежурство. Необходимо было чикинить за пятью направлениями, откуда могли подобраться менты или ещё какие беспокойные личности. За час так никто и не появился. Две бабки с авоськами прошли, чёрная собака пробежала. Место было тихое, ангар стоял уже много лет заброшенный, да ещё за высоким, глухим железным забором. Правильное место для концерта Гарик выбрал, хоть сам и не приехал, а прислал себе на замену Ваню Лопатникова — тоже музыканта. Ваня сам был центровой и, конечно, больше умный, чем красивый. Но дикий до боли! Чего он только не вытворял — и орал, и падал, и плевался, и стихи читал, и на гитаре такие фортеля выкручивал, что зрители диву давались. Другому бы давно шею скрутили, но Ваня заслужил свой успех, когда выжил после вбитой во время драки ему в сердце заточки из напильника. Хотя, к разочарованию Репиной и тихому восторгу Серёжи, танцевать под это было невозможно.

Свой концерт Ваня начал с приветствия:

— Здорово, люди! Мне очень приятно сегодня выступать для вас, потому что Тушино — это территория хаоса, первозданной силы Вселенной! Говорят, что здесь живут люди, которые обслуживают адские котлы! Но мне с вами легко, потому что я тоже немного с «той стороной» связан, и мы должны друг друга понять!

Ваня своими музыкальными номерами взывал напрямую к эстетическому подсознанию слушателя, минуя области понятного. Тушинским знатокам рока это было знакомо. Они и сами часто не могли объяснить многое из того, что делали и чем руководствовались. Образно выражаясь, скользили по волнам зги до ближайшей житейской скалы, об которую в итоге разбивались в брызги. Существовали по наитию, как и вся остальная живая природа. Не обременяли себя конструкциями, как Лопатников не обременял их гармонией.

— Говорят, он пять иностранных языков знает, — сообщил Жабин на ухо Серёже.

— Молодёжь, — зашипели на них старшеклассники, сидящие на ящиках рядом. — Заткнитесь! Дайте послушать!

После молчаливых переглядываний кавалеры Ордена Красной Звезды покинули ангар.

— Ну, я не знаю! — шагая впереди всех, призналась Хольда. — Центровые душные!

— И не потанцуешь! — поддакнула ей Репина и покосилась на Серёжу. — Чего у тебя за пазухой? По пузу видно.

— Грелка с вином, — честно ответил он. — Точнее, с портвейном.

— Фу! Зачем тебе? — спросила комсорг.

— Я так. Я вылью, — смутился Серёжа.

— Выливать жалко! — заметил Борька. — Лучше какому-нибудь алкашу подогнать. Чтобы деньги из семьи не нёс.

— Это антипедагогично! — не согласилась с ним Хольда.

— Зато по зге, — встряла Роза, которой, кстати, творчество Вани Лопатникова, в отличие от всех, очень понравилось. В её жизни яркой гармонии было через край, и оттого терялся вкус, хотелось копнуть глубже. Заглянуть за края. У Вани это получалось. Белая кость искусства! Ещё Роза знала от подруг-цыганок с Тверской, что музыкант учится на третьем курсе в институте и несчастлив в браке, хотя ребёнок всё-таки родился. Роза недаром цыганкой была, да ещё и тушинской! Видела кое-что в будущем девочка. Дальше мамы видела, яснее деда Яши. Видела, как миллионы людей рукоплещут Ване, а он ни одного дня в жизни спокоен не будет. Словно вырвалась из его проколотого напильником сердца какая-то сила и тащит его вперёд. И что умрёт он нищим, как и положено всем великим людям. Красивая, хоть и немного грустная песня жизни у Вани получалась.

— Можно Лукичу отдать, — разумно предложил Серёжа. — Он любит портвейн. Точнее, должен любить. По возрасту и организму.

— Мне нравится идея, — поддержала его Хольда. — Лукич — один из главных людей в Тушино, хотя в Тушино других не бывает.

В общем, он точно не сопьётся, а к празднику у него всегда будет.

— А я бы сама выпила, — призналась Ксюша. — Нет! Конечно, на всех разделила. Там получилось бы по два глотка.

— Репина, пугаешь! — осекла её комсорг. — Забыла? Водка больше войны русских убила. Какие глотки? Как видишь, так из рук выбивай. Особенно если несовершеннолетний. Ты сама несовершеннолетняя! Так что — Лукич.

— Я не против! — подняла вверх руки Репина. — Лукичу не жалко, он моему папе однажды швейной иглой ухо пришил. На буровой установке что-то с насосом случилось, потом что-то взорвалось. Папе куском железа правое ухо отрезало. А бурили между Ямой и котельной Лукича. Прибежали к нему. Позвонить. А он сам всё иглой сделал. Сейчас даже шрама не осталось. Потом врач в поликлинике сказал папе, что его оперировал очень хороший хирург-травматолог с огромным опытом.

— Думаешь, на трупах тренируется? Он же крематорий в Седьмой больнице тоже обслуживает, — заинтересованно предположил Жабин.

— Может быть! Какая разница? — пожала плечами Хольда. — Лукич родной. К нему идём.

— Я, ребя, домой, — неожиданно сообщил Андрюха и громко хрустнул кепкой, — меня мама припахала котлеты крутить. Расскажете потом.

На этом и порешили. Жабин ушёл, а остальные дети сквозь дворы и скверы отправились к котельной Петра Лукича.

Но встретил он их неохотно. Они долго стучали, пока не открыл. Лязгнул щеколдой с той стороны и бочком, не открывая дверь полностью, выбрался из котельной наружу.

— Чего, детки, надо? — поинтересовался.

— Портвейну вам, Пётр Лукич, принесли, — продемонстрировала грелку с