Я — клоун - Константин Николаевич Зайцев

правой он довольно бойко извлекал из флексотона грустную мелодию народной песни «Догорай-гори, моя лучина». Конечно, Павлику не страшен никакой экзамен, и он посматривал на остальных абитуриентов с нескрываемым превосходством.

Мне до Павлика было далеко. Моя подготовка была куда скромнее и не включала никаких сюрпризов. Я, конечно, тоже выучил басню, только другую: «Кот и повар». Выучил и прочитал ее вслух. Получилось довольно монотонно. Пробовал читать басню на все лады: и нравоучительно, и насмешливо, и даже помирая со смеху. И никак не мог понять, какой вариант правильнее? Павлик прослушал все варианты и сделал неожиданный вывод: все станет на место, если я буду читать вдвое громче и, главное, без запинки. И вообще, по его мнению, решающее значение на экзамене будет иметь не какая-то там басня, а умение выкручиваться и остроумно отвечать на вопросы комиссии. Его высказывания еще больше сгустили туман в моей башке, и я стоял за занавеской с таким чувством, будто мне предстояло прыгнуть с моста головой вниз в реку, глубина которой мне неизвестна.

А что, если бросить все это дело? Повернуться и уйти? Как сразу станет легко! Вот возьму сейчас и уйду…

Я свободно допускал эту мысль, она приносила временное облегчение. И только. Ведь я себя знал: не отступлю ни за что!

Наконец вызвали первого абитуриента. Экзамены начались.

Первый соискатель, услышав свою фамилию, сильно побледнел, глухо откашлялся и неуверенно шагнул в зал. Остальные густо облепили занавеску. Павлик протиснулся на передний план и взял на себя роль комментатора.

— Читает… громко… стучит карандашом.

— Кто стучит? Председатель? — в испуге спросили задние.

— Чувство ритма проверяют, — презрительно посмотрел на них Павлик. — Вдруг лицо его вытянулось: — Этюд будет делать. Так сказал председатель.

— Что такое этюд? — встревожились задние.

— Вот дурачье! — смущенно пробормотал Павлик. — Не знают, что такое этюд…

Он тоже не знал, но бормотал и возмущался, тянул время, ждал объяснения с арены, чтобы выдать его за свое. И дождался.

— Этюд — это упражнение с воображаемыми предметами, — торжественно объявил он. — Понятно вам? Смотри-ка, берет гитару…

— Там есть гитара? — оживился один из задних.

— Лопух ты! — облил его презрением Павлик. — Воображаемую гитару. — Эх, как он ее взял, дурачок, как щепотку соли! Отплясывает… До чего же искривлялся! Молодец!

Послышались звуки пианино.

— Шагает… не в такт, — докладывал Павлик. — Наверное, не прошел… Нет, смотри-ка, председатель сказал «спасибо»! Значит, в порядке…

Но вскоре выяснилось: если экзаменующегося подзывали к столу и уточняли анкетные данные, это означало: прошел. Если же раздавалось вежливое «спасибо», дело плохо: значит, бедняга, по выражению Павлика, «пришел на шляпу».

Шло время. Количество «пришедших на шляпу» явно превышало количество подозванных к столу. Паника за занавеской возрастала. Меня уже лихорадило, зевота поминутно сводила рот, и я лязгал зубами, как пожилая собака.

— Колышкин Павел! — вдруг раздалось из зрительного зала.

Хоть бы один мускул дрогнул на лице моего доблестного брата. Он вошел на арену, как чемпион по боксу входит на ринг.

Внушительная внешность Павлика и его уверенность, видно, произвели выгодное впечатление, члены комиссии одобрительно заулыбались. Их расположение не утратилось и после того, как Павлик громко и отчетливо, с баритональными нотками в голосе выпалил свою басню.

— Возьмите яйцо, воображаемое конечно, очистите его и съешьте, — дал задание один из членов комиссии.

Павлик взял яйцо прямо из воздуха, как фокусник, поискал глазами вокруг и, не найдя ничего твердого, согнул ногу в колене и постучал яйцом о каблук своего ботинка. Затем отколупнул сверху скорлупу и вдруг брезгливо сморщился, понюхал яйцо и отшвырнул его в сторону.

Находчивость Павлика вызвала в комиссии опять серию одобрительных улыбок.

— А теперь пошагайте, — предложил председатель.

Тут Павлик окончательно нокаутировал комиссию: пианист начал было играть марш, но Павлик величественным жестом остановил пианиста и попросил у председателя разрешения самому сесть за пианино. Председатель удивленно пожал плечами, но разрешил. Сначала Павлик очень бойко, с различными вариациями отбарабанил модный фокстрот «Аллилуйя», после чего своды цирка огласило печальное обращение флексотона к старинному источнику света лучинушке с предложением догореть дотла.

Когда желание флексотона было удовлетворено и лучинушка наконец угасла, члены комиссии пошептались и Павлика подозвали к столу.

— Прошел, — вздохнули за занавеской.

А Павлик завершил свой триумф довольно нахально, он перелез через барьер и сел на места рядом с артистами уже на правах равного. Никогда и никому я так сильно еще не завидовал.

— Колышкин Глеб! — словно свист бича, прорезал воздух возглас председателя.

Неприятный холодок побежал у меня внутри. Ноги стали деревянными. Мерзкое, тошнотворное чувство страха сдавило горло.

Кто-то подтолкнул меня — и я за занавеской. Будто закованный в тяжелые ржавые латы, каким-то циркулем шагал но проходу, покрываясь холодным потом.

Вот и арена. Шагнул и — надо же! — зацепился ногой за ковер и упал. Упал стремительно, быстро, возможно даже эффектно, зато поднимался долго и неуклюже и стоял мешок мешком, сгорая от стыда. На местах хохотали. Председатель стучал карандашом по графину. Смех не утихал. Я не знал, куда деваться. И вдруг внутри у меня произошел взрыв возмущения: бить лежачего!

— Ну-с, дорогой мой, — ободряюще сказал председатель, — что у вас приготовлено для чтения?

Сердито выпалил:

— Басня… «Пот и ковар»…

На местах новый взрыв смеха. Издеваются! Больше других возмущал Павлик: он хохотал громче всех. «Предатель!» — с горечью думал я и выпаливал слова басни с такой злостью, что каждая фраза вызывала на местах неудержимый хохот. Члены комиссии улыбались и, опустив глаза в листки бумаги, лежавшие перед ними, что-то записывали.

Наконец басня кончилась. И опять мелькнула простая и соблазнительная мысль: повернуться и уйти. Игра проиграна. Зачем же зря мучиться? Разве только, чтобы еще доставить удовольствие этим наглым артистам? Но тут представил себе, каким торжествующим хохотом, может свистом, проводят они меня. И опять все во мне заклокотало: нет, донесу свой крест до конца и виду не подам, что провалился.

— Погладьте брюки, — предложил один из членов комиссии.

Я с недоумением посмотрел на свои брюки и погладил их ладонью.

Снова хохот на местах.

— Утюго-ом! — насмешливо пояснил член комиссии. — И воображаемые.

Ах вот оно что! Как же я сразу-то не сообразил! Я расстегнул и снял воображаемые брюки, расстелил их на воображаемом столе, взял воображаемый утюг, лизнул палец и потрогал дно утюга, как это делала у нас дома домработница Даша, и принялся утюжить брюки. Делал это с таким ожесточением, даже с остервенением, что хохот в зрительном зале не утихал ни на минуту.

— Довольно! — остановил меня председатель. — Пошагайте-ка…

Гордо вскинув голову, очень серьезно и четко