Отчий край - Константин Федорович Седых

контрразведки. Тот долго допрашивал его, грозя расстрелом. Напрасно доказывал Кокухин, что он ни в чем не виноват. Его, правда, не арестовали, но разжаловали из урядников в рядовые и неусыпно следили за каждым его шагом.

Он тогда взял и махнул из своего полка к Унгерну, который был его полковым командиром на германском фронте. Тот сначала принял его любезно и снова произвел в старшие урядники. Но позже, когда Кокухин отказался расстреливать ни в чем не повинных приискателей, арестованных на прииске Кудея, Унгерн изменил свое отношение к нему. Вскоре знакомый штабной писарь предупредил Кокухина, что его собираются вернуть в тот полк, из которого перебежал он к барону, чтобы судить военным судом. Узнав об этом, Кокухин бежал из Конно-азиатской и теперь отсиживался вместе с Никитой в этой чертовой глуши.

Из его рассказа Ганька с огорчением понял, что только обстоятельства вынудили его порвать с Семеновым и Унгерном.

Рассказывая о своей службе у Унгерна, Кокухин поинтересовался, знает ли Ганька о том, что там служат и мунгаловцы.

– Знаю, – ответил Ганька. – Одного я сам видел. Это Петька Кустов.

– Он не один там из ваших. Кроме него еще есть. Своими глазами я видел Максима Пестова, Кузьку Полякова, Артамошку Вологдина, Лариона Коноплева и Агейку Бочкарева. Максима я чуть было не подбил убежать вместе с собой. В самый последний момент он что-то раздумал.

– Как же это угораздило попасть к Унгерну Агейку и Лариона с Артамошкой? Агейка ведь вековечный батрак, а Ларион закаялся служить в белых, когда его наши в плен взяли и домой отпустили.

– Вот уж этого я тебе не скажу. Чего не знаю, того не знаю… Ну что, может, поспим после еды часок-другой?

– Нет, я спать не буду. Мне надо дальше ехать.

– Дело твое. Мы тебя держать не станем. Ты при случае замолви за нас словечко перед своим дядей. Он ведь у партизан большой начальник. Может случиться так, что предстанем мы перед его очи. Тогда нам твоя заступа пригодится.

– Это я и без вашей просьбы сделаю, – сказал Ганька. – Поступили вы со мной по-хорошему. Я думал, что до нитки оберете, а вы меня и чаем напоили, и потолковали мы по душам. Возвращайтесь домой и никого не бойтесь. А если будут прижимать – я и дядя с братом за вас свое слово скажем… Как мне теперь лучше ехать-то?

– Держи путь вон на ту сопку, – показал ему Кокухин на высокую конусовидную сопку на северо-востоке. – Обогнешь ее справа и попадешь на Среднюю Борзю. Там увидишь деревню Сергеевку, известную своим кислым ключом. Если нет в ней белых, смело заезжай в нее. Сергеевские мужики горой стоят за красных. Они тебя не выдадут. Отдохнешь у них, а там прямо на Потоскуй махнешь. Это уже будет ваша станица. Места пойдут для тебя знакомые.

Распростившись по-дружески с Кокухиным и Никитой, Ганька отправился дальше.

На третий день к вечеру, проехав без всяких приключений Потоскуй, увидел он вдали знакомые с детства контуры Волчьей и Услонской сопок, недалеко от которых стоял в долине Драгоценки Мунгаловский. Заехать в него Ганька не рискнул, а решил пробираться до Подозерной.

У самой Подозерной его задержала застава Третьего партизанского полка. Начальником заставы оказался Андрей Чубатов. Узнав Ганьку, он расцеловал его со щеки на щеку и стал расспрашивать, откуда он взялся.

Выслушав торопливый Ганькин рассказ, одобрительно сказал:

– Молодец ты, Улыбин, ничего не попишешь. Ловко оставил попа в дураках. Ну, давай теперь поедем к нашему командиру сотни товарищу Семиколенко. Он тоже обрадуется, когда узнает, какой ты проворный да боевой оказался.

Через полчаса Ганька стоял в середкинской ограде рядом с Семиколенко и Чубатовым. Вокруг них толпились партизаны, любуясь добытым Ганькой конем и расспрашивая его о том, как он совершил побег почти от самой Борзи.

Под вечер партизаны ушли из Подозерной. Они спешили наперерез отступающим из-под Читы и Нерчинска белым войскам. Тепло распрощавшись с Чубатовым и Семиколенко, Ганька отправился к Корнею Подкорытову, ведя с собой рыжку.

Он решил, что рыжка по праву принадлежит Корнею, раз не сумел он вернуть ему его воронка. Корней долго отказывался взять себе чужого коня, считая, что для крестьянской работы такой конь не годится.

– Бери, бери, – настойчиво требовал Ганька. – Другого-то все равно нет. Я, если достану другого коня, отдам его тебе, а рыжку себе заберу. Я с ним никогда не разлучусь. Вон он меня от какой беды спас. Не он, так мотался бы я теперь в обозниках у белых, а то, может быть, и в живых бы уже меня не было.

И Корней вынужден был уступить ему.

Через три дня Авдотья Михайловна и Ганька решили уехать домой. Федор Михайлович сам отвез их в Мунгаловский на паре лошадей. Он подарил им на обзаведенье телку и два мешка муки.

Дома они поселились в зимовье убежавшего за границу Степана Барышникова. В первый же вечер пришли к ним на новоселье Герасим Косых, Алена Забережная с Пронькой и Никула Лопатин, чтобы помочь устроиться на новом месте. Герасим, выбранный поселковым председателем, привел Ганьке брошенного унгерновцами чалого коня, хромого, со стертой в кровь спиной. Конь не годился для верховой езды, но за дровами и за сеном на нем можно было ездить.

Никула первым делом рассказал Улыбиным, что с самой весны был мобилизован унгерновцами в обоз и мотался в нем целых два месяца. Однажды сделал попытку удрать из обоза, но был пойман и беспощадно выпорот нагайками.

– Могли бы совсем расстрелять, если бы не Кузьма Поляков, наш посельщик. Он у Унгерна служит, и мне хоть маленькая, да родня, – хвастался Никула.

– Унгерна ты видел? – спросил его Ганька.

– Так же вот, как тебя. Нагляделся я на этого белоглазого барона. Он вроде помешанный, а храбрец первостатейный. Нисколько себя не щадит. Любит под пулями на белом коне гарцевать. В руках всегда носит бамбуковую палку. Своим казакам хорошее жалованье платит и всегда чистым золотом.

– А ведь я тоже у Унгерна в обозе был и Петьку Кустова видел. Хорошо, что он меня не узнал.

– Да что ты говоришь? Ну, значит, фартовый ты человек.

От Проньки Забережного, невысокого кареглазого подростка, щеголявшего в перешитых из японской солдатской формы штанах и мундире с блестящими пуговицами, Ганька узнал, что они с матерью все полтора года прожили на одном из таежных приисков, куда не заглядывали белые. Там они мыли с матерью из старых отвалов золото и этим кормились.

Выбрались они оттуда неделю тому назад и живут теперь в зимовье Архипа Кустова. У них нет ни коровы, ни