Отчий край - Константин Федорович Седых

16

В полдень, когда целые сутки непоенный конь вяло плелся и натужно дышал, Ганька увидел в верховьях пустынной безлюдной пади, у подножия каменистой сопки, полосу ярко-зеленой травы. Опасаться было некого, и он повернул коня к изумрудной, ласкающей глаз полоске.

Подъехав поближе, разглядел сбегающую с сопки промоину, заросшую невысокими курчавыми кустами. В этой промоине из-под огромного, как стог сена, камня бил студеный ключ, стекавший в уныло серую падь небольшим ручьем. Вокруг ключа отцветали среди замшелых камней августовские ромашки.

Он слез с коня и только подвел его к ключу, как из-за камня раздался суровый голос:

– Ни с места!.. Руки вверх!..

Ощутив в животе щемящий холодок, Ганька поднял руки и с тоской поглядел на высокое небо, усеянное бегущими на север разрозненными облачками.

– Снимай карабин и клади на землю!..

Он покорно снял карабин и положил на косматую кочку. И тогда из-за камня вышли два человека с винтовками на изготовку. Оба они были в заношенных расстегнутых гимнастерках без ремней. Смуглые щеки одного заросли жесткой черной щетиной, лицо другого украшала рыжая окладистая борода. Смуглый глядел на Ганьку насмешливо и беззлобно, рыжий – бесстрастно, как истукан. Всем своим обличьем смуглый был похож на кого-то определенно знакомого Ганьке. Это немного успокоило его, придало уверенность в благополучном исходе нежданной встречи.

– Кто ты такой и откуда? – спросил смуглый, приставляя винтовку к ноге и разглядывал Ганьку карими круглыми глазами.

– Обозник я. Был у Унгерна в обозе, а теперь домой еду.

– С каких это пор обозники с карабинами ездят? Не заливай лучше.

– Я не заливаю. Только меня не отпустили, удрал я самовольно.

– Так бы и говорил сразу. Нас, паря, не проведешь, Мы стреляные птицы. У кого же ты коня и карабин украл? У офицера?

– Нет, у попа. Вез я его от самой Подозерной. А позавчера на ночлеге под Борзей дал он мне карабин и велел стеречь своего рыжку, на которого монголы зарились. А я давно дожидался такого случая…

– Вон ты, значит, какой ловкий! Попа обворовал. Ухарь, ничего не скажешь. А конь тебе добрый достался, самый настоящий дончак. Однако я выменяю его у тебя на своего гнедка? Ты как, не против?

– Я меняться не собираюсь, – смелея все больше, ответил Ганька, заподозривший, что перед ним самые обыкновенные дезертиры. А это было гораздо лучше, чем нарваться на белых. Отвечая, он не переставал разглядывать смуглого.

– Что ты на меня глаза пучишь? – спросил тот. – Глядишь и глядишь, как баран на новые ворота. Ты лучше скажи, откуда родом?

– Из Мунгаловского.

– Чьих ты оттуда?

– Улыбин.

– Фамилия у тебя партизанская. Ходит кто-нибудь из твоей родовы в партизанах?

– Старший брат и дядя.

– Вон ты какой родовы-то! А крепко ты нас испугался.

– Сперва испугался, а теперь не боюсь.

– Это почему же? Думаешь, кокнуть тебя не сумеем? – спросил смуглый и достал из кармана синих с замызганными лампасами штанов алый, уже основательно потрепанный и выцветший кисет. Этот кисет заставил Ганьку мгновенно вспомнить, кто стоял перед ним, и он весело сказал:

– Георгиевские кавалеры своих рук о кого попало не марают. А у тебя полный бант этих крестов.

Смуглый в полном замешательстве уставился на Ганьку и растерянно спросил:

– Откуда ты знаешь, что я георгиевский кавалер? Я тебя, по-моему, впервые вижу?

Ганька понял, что нехитрая лесть его попала в точку. Также простодушно он ответил:

– Зато я тебя второй раз встречаю. Впервые я видел тебя год тому назад под Богдатью. Ты тогда семеновским парламентером был. Как увидел я тебя тогда, сразу залюбовался твоими крестами, казачьей формой и даже пожалел, что ты не наш. Показал я на тебя своему соседу в строю Степану Пахорукову и сказал: «Смотри, какой геройский урядник». А он пригляделся к тебе и закричал во всю ивановскую: «Да ведь это же Иннокентий Кокухин! Одностаничник мой и старинный приятель…»

– Вот это здорово! – воскликнул польщенный Кокухин. – Выходит, ты в партизанах был? Ни за что не подумал бы, что ты меня в таком месте видел и крепко запомнил! Память у тебя, видно, дай бог каждому. И чего только не случается на этом свете!.. Ведь он меня, Никита, под Богдатским хребтом встречал, когда мы ездили вручать красным семеновское воззвание, – обратился он к рыжебородому. – Мы тогда вырядились, как индюки. Все на нас с иголочки было… Ну, раз такое дело, Улыбин, тогда ты меня и Никиты не бойся. Будем сейчас чай варить и разговаривать. Поговорить нам надо крепко. Мы теперь не семеновцы, а неприкаянные дезертиры. Вторую неделю отсиживаемся здесь и ждем, когда придут в Доно красные. Собираемся идти к ним с покорной головой.

– А где теперь твои кресты? – спросил Ганька. – Здорово они к тебе шли. Любо-дорого поглядеть на тебя было.

– Кресты со мной. С ними я не расстанусь. Я их не от Семенова получил… Смотался я, Улыбин, от Семенова, сижу здесь и не знаю, как меня красные встретят. Простят или на распыл пустят, как ты думаешь?

– Конечно простят, – уверенно ответил Ганька. – Будешь спокойно дома жить.

– Дай бог, дай бог! И как только я теперь Степану Пахорукову в глаза глядеть буду? Уж он-то надо мной зубы помоет…

– Не помоет, – горестно вздохнул Ганька. – Убили его в Богдатском бою. Героем он там погиб. Окружили его в рукопашной японцы. У них штыки, у него шашка. Пятерых развалил он от плеча до пояса, а остальные его на штыки подняли. Подбежали наши, перебили японцев – и к нему. А он лежит на спине, раскрытым ртом воздух, как рыба, глотает… Мне об этом один партизан рассказывал, у которого все это на глазах произошло.

– Эх, Степан, Степан! Друг ты мой разлюбезный! Значит, не видать мне его больше. А я-то надеялся, что он меня хоть и проберет, а в обиду никому не даст… Прямо не знаю, что теперь делать? Домой идти или за границу подаваться, куда моя жена со своим богатым отцом убежала? – говорил расстроенный Кокухин, ломая в руках сорванную с кустика ветку.

– Я за границу не пойду, – сказал ему на это рыжебородый Никита. – Там сладкого тоже мало будет. Так что если решишь туда – разойдутся наши пути-дороги…

Пока Кокухин и Никита варили в промоине, у землянки, выкопанной наспех, чай, Ганька напоил коня, напился сам, а потом долго и старательно умывался. Ему совершенно необходимо было остаться подольше наедине с самим собой, чтобы подумать над судьбой бравого георгиевского кавалера Кокухина, вчерашнего семеновца и сегодняшнего дезертира, не знающего, что ему делать дальше.

За чаем Кокухин рассказал, что короткий разговор с Пахоруковым под Богдатским хребтом дорого обошелся ему. Среди парламентеров оказались люди, сообщившие о нем начальнику полковой