Отчий край - Константин Федорович Седых

– Да не шуми ты, Лаврентий, не шуми, – успокаивал его Корней. – Они не одного тебя обчистили. У меня ичиги прямо из-под носу украли, карабинку Кум Кумыча свистнули. Черт их знал, что они такие бессовестные. Одни мне зубы заговаривали, табаком угощали, а другие в балагане шарили. Даже уздечки и гужи от хомутов приспособили.

– Да, обделали лучше некуда. Судя по ухваткам, это староверы из Донинской станицы. Там у них семьсот дворов и семьсот воров, – сказал Лавруха и, увидев подходящего к табору Ганьку, закричал: – А нас тут как репку ободрали. Все порядочное барахлишко под метелку замели.

Ганька посочувствовал Корнею:

– Ну, дядя Корней, загрызет тебя теперь дядя Федор. Он такой скупердяй, что за копейку удавится. А тут ведь у него добра на двести целковых сперли.

– Знаю, что за человек Федор Середкин. Теперь он меня до самой смерти пилить да попрекать будет. Уж лучше бы меня эти сволочи избили да связали. Тогда бы у меня хоть отговорка была.

Не умевший долго грустить Лавруха ухмыльнулся в усы и предложил Корнею:

– Хочешь, я тебя свяжу?

– Свяжи, будь добрый. А ты, Гаврюха, меня не выдашь?

– Ни за что!

Лавруха связал волосяными вожжами, которые только и не взяли казаки, повеселевшего Корнея, оглядел его со всех сторон и сказал:

– Хорошо, да не совсем. Федору надо сказать, что они тебя не только связали, а еще и тумаками наградили. У тебя же на твоей генеральской морде ни одного фонаря не светит. Поставить, что ли, для порядку?

– Эх, где наша не пропадала! Засвети один, – согласился Корней.

– Нет уж, пусть тебя лучше Ганька стукнет. У меня рука дюже тяжелая. Ну-ка двинь его, Ганька.

Ганька наотрез отказался.

– Эх ты, трус! – сказал Лавруха, а потом неожиданно для Корнея размахнулся и съездил его в правую скулу. Корней ахнул, опрокинулся навзничь. Придя в себя, он сел на траве и запричитал:

– Ну и подлец ты, Лавруха! Ох и подлец! Пошто меня без предупреждения трахнул? Я себе чуть язык не откусил… А заехал ты мне подходяще. Все еще в глазах искры мелькают. Синяк-то посадил?

– Посадил, будь покоен. Когда щека распухнет, совсем здорово получится. Федор еще жалеть тебя примется.

Ганьку отправили предупредить Федора Михайловича и Кум Кумыча о несчастье на таборе. Расстроенные его сообщением, старики поспешили туда. Корней с жаром принялся рассказывать им, как было дело, а Ганька с Лаврухой отвернулись в сторону и посмеивались.

Ужинали в глубоком молчании. Ругать Корнея старики не стали, а лишь поочередно жаловались:

– Я ведь за свой дождевик китайскому купцу три золотника отвалил. Он у меня совсем новый был. Потом хомуты взять. Тоже не дешево стоят. Гужи-то на них были сыромятные, собственной работы, – говорил Федор Михайлович. Кум Кумыч вторил ему:

– Я свой карабин мечтал загнать китайцам. Я бы за него и чаю и водки на целый год припас. Вещь он был стоящая. Охотнику прямо клад. И откуда этих сволочей принесло на нашу голову?..

– Ладно, что хоть коней не взяли. Тогда совсем бы нас обездолили, – поддакивал им Лавруха.

– Придется теперь кому-нибудь из нас домой за новыми гужами ехать, – сказал Федор Михайлович. – Иначе мы отсюда не выберемся. Ты, Корней, не думаешь домой прокатиться?

– С такой мордой стыдно бабе на глаза казаться. У меня ведь весь глаз заплыл. Поезжай лучше ты сам. Заодно и харчей привезешь.

– Неохота от работы отрываться. Может, ты, Ганька, меня заменишь? – обратился он к Ганьке. – Дорогу знаешь, не заблудишься. Выедешь завтра по холодку, а к вечеру вернешься.

– Ладно, – согласился Ганька. – А на каком коне поеду?

– Поезжай на моем воронке, – сказал Корней. – За попутье доставишь моей бабе туески. Пусть она там их на муку меняет.

15

Утром Ганька отправился в Подозерную.

Когда он выбрался из тайги в травянистую заболоченную падь, июльское солнце уже нещадно палило. У воронка старательно и равномерно, как маятник, ходил из стороны в сторону волнистый косматый хвост. Мошкара синим облаком осатанело толклась над мокрым конским крупом, стараясь не попасть под удар хвоста. Второе облако вилось над Ганькой. Он хлопал себя то по шее, то по щеке. Но чем больше бил, тем яростней лезла ему в глаза и уши, в рот и ноздри крылатая нечисть. Наконец ему стало казаться, что весь таежный гнус слетелся кусать его. «Это, наверное, оттого, что я вчера гнездо у земляных пчел разорил, меду до тошноты насосался. Почуяли эти холеры медовый дух и прут на меня, как семеновцы на сметану», – с раздражением думал он, все время отмахиваясь руками.

Скоро дорога вывела на зеленый, залитый солнцем пригорок. Легкие порывы ветра шевелили на пригорке голубой вострец, раскачивали ослепительно-желтые волчьи саранки и белый мак. Жестоко накусанные Ганькины щеки стало ласково обдувать и слегка холодить. Слабого ветерка оказалось достаточно, чтобы отогнать и развеять надоедливую мошкару.

За пригорком три неторные лесные дороги соединились в широкий пыльный проселок. Пресный запах поднятой колесами пыли стал мешаться с запахом молодого дегтя, которым были щедро смазаны рыжие Ганькины ичиги. Рядом с проселком журчал и серебрился на солнце ручей с берегами, заросшими кустами черемухи и ольхи. От ручья, от тенистых кустов тянуло прохладой и свежестью.

Ганька весело размышлял о том, как и что он будет рассказывать матери и насмешницам – двоюродным сестрам о своей жизни в тайге. Ему никак не хотелось признаться Насте с Фроськой, что вплоть до вчерашнего дня ничего особенного с ним не приключилось. Вместе с другими мирно занимался он заготовкой дров, дранья и бересты, выгонкой дегтя. И только вчера произошло с ними несчастье. Ловко и безжалостно обворовали их лихие дезертиры, убегающие из семеновской армии. Но случай с ворами, как ни рассказывай о нем, не возвысит Ганьку в глазах сестер, а он старался быть перед ними парнем-молодцом. Нужно было придумать такой рассказ, где бы он выглядел ловким и сообразительным, храбрым и сильным. Неплохо было бы еще и намекнуть родным, что он не просто отсиживается в тайге, а выполняет важное поручение самого Кузьмы Удалова. Чтобы сестры поверили в это, рассказывать им надо шепотом, напустив на себя таинственный вид. Тогда они обязательно расскажут об этом Степке Широких.

Увлеченный игрой фантазии, Ганька был глух и слеп, как глухарь на току. Он не заметил, как подъехал к воротам поскотины. Слезая открывать ворота, услыхал в поселке какой-то непонятный шум, пронзительный визг свиньи и тревожное кудахтанье кур. «Кто-то, видно, чушку колет, а кто-то за курицами гоняется», – подумал он. И тут же услыхал за спиной бешеный цокот конских копыт. Он оглянулся и