Отчий край - Константин Федорович Седых

балагана проходила неторная лесная дорога. В болотистых низинах цвели на ней темно-голубые колокольчики и кукушкины башмачки, по сухим прогалинам заросла она вся густой сочной травой, а на песчаных буграх торчали из нее оголенные корни деревьев, похожие на серых и коричневых змей. В вершине распадка дорога раздваивалась и пропадала в угрюмых дебрях бескрайней тайги.

В жаркий летний полдень, когда все собрались на таборе и отдыхали в тени балагана, послышался на дороге мягкий конский топот. Он приближался из глубины тайги, откуда его никто не ждал. Ганька в это время был у костра, спускал в котел галушки. Он обернулся на топот, и страх исказил его лицо. Среди чернокорых даурских берез мелькали на дороге фигуры вооруженных всадников, желтели околышки казачьих фуражек.

– Семеновцы! – крикнул он сдавленным голосом и выронил ложку из рук.

Лавруха Кислицын как был в одном нижнем белье, так и метнулся, пригнувшись, в ближайшие кусты. Ни в каких обстоятельствах он не терялся. Кум Кумыч успел только встать на ноги, а Лаврухи и след простыл.

– Где ты семеновцев увидел? – спросил он. – Да и откуда они здесь возьмутся?

– Погляди, если не веришь…

Кум Кумыч поглядел и разохался:

– А ведь в самом деле семеновцы. Вот беда так беда! Надо было мне, дураку, вслед за Лаврухой кинуться, а я рот разинул. Вы уж не выдавайте меня, мужики, ежели допытываться будут.

– Ладно, ладно! Не выдадим, не бойся. Ты лучше, холера, лезь в балаган да прячь свою карабинку. И дернул же тебя черт с собой ее взять.

Кум Кумыч на карачках пополз в балаган. Босой Корней стал зачем-то торопливо обуваться. Федор Михайлович причитал вполголоса:

– Нас, может, и не тронут, а коней отберут. Это уж как пить дать. Пустят по миру, чтоб им сдохнуть.

Завидев балаган, всадники завернули к нему. Ганька насчитал их одиннадцать человек. Желтобрюхие оводы вились и жужжали над ними, садились на искусанных до крови потных лошадей. Лошади отбивались от этой летучей напасти хвостами, люди отмахивались уже увядшими на солнце пахучими ветками смородины. Все это было таким привычным и мирным, что Ганька успокоился. Еще более успокоило его отсутствие у приезжих погон на плечах.

Передний всадник, скуластый и черноусый здоровяк в расстегнутой гимнастерке, снял с головы фуражку, поздоровался:

– Мое почтенье, добрые люди! Мир честной компании, как говорится!

– Здравствуйте, служивые! – не очень радушно откликнулись встревоженные старики. Потом Кум Кумыч не вытерпел и осведомился:

– Откуда бог несет?

– Оттуда, где девке худо и бабе не хорошо! – ответил прибауткою казак. – А вы чем тут занимаетесь?

– Все помаленьку. Деготь гоним, дранье дерем, туесками запасаемся. Осенью их бабы с руками рвать будут.

– Дело доброе, ничего не скажешь. Пополдневать с вами разрешите? Не стесним вас?

– Милости просим, места хватит.

Скуластый лениво слез с коня, вразвалку пошел к костру. Следом за ним стали спешиваться остальные, звеня стременами и шашками. Подогнув под себя ноги в запыленных хромовых сапогах, скуластый подсел к старикам, попросил:

– Угощайте табачком, почтенные.

Кум Кумыч услужливо протянул ему замшевый кисет с зеленухой. Тот достал из нагрудного кармана сложенный гармошкой обрывок газеты, свернул цигарку. Прикурив от уголька, блаженно затянулся, похвалил табак и спросил:

– Из какой вы деревни?

– Подозерские. Все соседи.

– А вот и врешь! – рассмеялся один из рассевшихся поблизости казаков. – Ведь ты же, Кум Кумыч, благодатский. Я тебя как облупленного знаю. Однажды мы с тобой полдня наше родство устанавливали… Да ты не бойся нас, не трясись. Лучше скажи, как попал сюда? Про тебя было слышно, что ты в партизанах разгуливал.

– Что ты, паря, что ты! – взмолился Кум Кумыч. – Не был я в партизанах. Врут это про меня. В обоз меня красные забирали, мотался я с ними чуть не все прошлое лето, а записываться к ним и не думал. Не тот у меня возраст.

– Ладно, отец, не оправдывайся. Был или не был, нас это не касается, – сказал скуластый. – А ты, Трифон, не придирайся к человеку, незачем его в расстройство вводить. Ему ли воевать, если из него вот-вот песок посыплется.

– Это он сейчас слабонемощным прикинулся. А хвати, так две версты пробежит и не запыхается. Он еще три года тому назад на сто шагов с самыми лучшими бегунцами состязался. На этой дистанции его ни один конь не мог догнать.

– Неужели это правда, папаша?

– Да, было дело. По пьяной лавочке я на масленой любил кураж разводить. На сто шагов от любого скакуна уходил. Только ведь для этого я одно условие себе выговаривал. Коня седок ставил головой в одну сторону, а я бежал в другую. Ну, пока он его разворачивает да подхлестывает, я уже половину расстояния пролетел. Так вот и баловался. Я еще и почище штучки откалывал. Спорил на любые деньги, что, пока конь сто саженей бежит до меня, я успею три очищенных яичка съесть.

– Всмятку или вкрутую?

– В том-то и дело, что вкрутую! Ведь надо было съесть и не подавиться.

– Силен, силен, ничего не скажешь! Может, сейчас попробуешь себя в беге?

– Нет, нет, увольте! У меня теперь с зимы кашель и одышка. Отбегал свое.

– Мы тоже отбегались. Два года от партизан всем полком бегали. Теперь хватит.

Мрачно молчавший до этого Федор Михайлович сразу оживился и спросил скуластого:

– Значит, вы теперь того?..

– Того, папаша, того! Добежим сейчас до дому и пойдем на поклон к красным.

– А может, вы того… поторопились раньше времени?

– Нет, не поторопились. В самую пору стрекача дали. Японцы уходят из Забайкалья, а без них Семенову труба.

Казаки расседлали коней, стреножили и пустили на траву. Пообедав вместе со стариками, улеглись отдыхать под деревьями. Скоро знойная тишина огласилась их богатырским храпом. Ганька сидел под кустом, строгал палочку и поглядывал в ту сторону, где терпеливо отсиживался в лесу Лавруха Кислицын.

Когда жар схлынул, Федор Михайлович, Кум Кумыч и Ганька ушли на работу. С казаками остался один Корней.

– Ты, паря, за этими гостями доглядывай, – посоветовал ему украдкой Федор Михайлович. – Казачишки – народ вороватый. Живо стянут, что плохо лежит.

– Иди, иди. Не меряй всех на свой аршин, – отмахнулся от него доверчивый Корней, грея на солнце свои изуродованные болезнью ноги.

Вечером Ганька пошел на табор готовить ужин. Подходя к балагану, увидел, что казаки уже уехали. Расстроенный Корней сидел у костра на чурбане, а его на чем свет стоит ругал стоявший рядом в изодранном белье, с опухшей от укусов мошкары физиономией Лавруха.

– Чего же ты рот разевал, холера? – бушевал Лавруха. – В чем я теперь ходить буду? Они у меня не только штаны с рубахой прихватили, они и дождевик увезли, седло