Отчий край - Константин Федорович Седых

Ганьке не терпелось расспросить, как он ездил к царю в Петербург и что там видел. Однажды у костра подсел он к Корнею и спросил:

– Ты, дядя Корней, верно в Петербурге был?

– Ну, скажем, бывал. А дальше что?

– Расскажи, какой он, Петербург-то.

– Что про него рассказывать? Город да и город. Только там ночи какие-то забавные. Так светло, что хоть читай, хоть починяйся без свечки.

– От электричества, наверное?

– Да нет, само по себе светло. И месяца ночью на небе нет, а светло. Говорят, ночь, а выглянешь в окно – как есть все кругом видать.

– Отчего же оно так?

– А бог его знает отчего.

– Царя-то ты видел?

– Видел, видел. Сподобился, как говорят. Из себя он рыженький да щуплый. Не знай я заранее, ни за что бы не подумал, что это царь, самодержец всероссийский. Генералы куда повидней его бывают.

– Разговаривал с вами царь?

– Нет, чего не было – того не было, врать не стану. Поглядел он на нас, разнесчастных калек, голубыми глазенками, подкрутил усы, сказал «мда-а» и отвернулся. Скучный он был какой-то да кислый, будто с перепою. Подарили нам по золотому пятирублевику и увезли назад. Потом три дня нас доктора смотрели, крутили так и этак, за зоб щупали, в рот заглядывали и какие-то мудреные слова бормотали. Только ничего нам не помогло. Как были калеками, так и остались ими на всю жизнь. Возили нас, как теперь я понимаю, напоказ, словно обезьян каких-нибудь.

– А царский дворец-то большой?

– Да ну тебя к чертям с твоими расспросами. Надоел ты мне с ними, как чирей на ягодице… Вот уж восемь лет меня каждый встречный об этом расспрашивает. Ни стыда ни совести у людей, – закончил Корней и, с трудом поднявшись на ноги, поковылял в балаган, откуда уже доносился храп Лаврухи Кислицына.

В тайге Федор Михайлович и Кум Кумыч делали дранье из лиственниц и гнали деготь. Ганька помогал им. Корней плел корзины и делал туески. А Лавруха Кислицын или спал, или собирал грибы и ягоды.

Целые дни Ганька проводил в новой увлекательной работе. Вооруженный насаженным на длинную палку ножом, похожим на секиру, сдирал он бересту. Выбрав гладкую, без сучьев, березу, делал на ней прямой и длинный надрез снизу вверх, докуда хватал его нож. Чтобы дерево не засохло, он старался не повредить второй коры. Затем поставленный плашмя нож запускал под бересту, вел его вдоль надреза, слегка пошевеливая, и сочная свежая береста, вся в белой мельчайшей пыльце и тончайших пленках, падала на землю, свертываясь желтой внутренней стороной наружу.

У балагана бересту резали и рвали на мелкие лоскутья и набивали ими дегтярную яму, выложенную камнем, обмазанную глиной. Бересту утаптывали плотно ногами. Потом наступал самый торжественный момент зажига ямы, на дне которой стояла накрытая проволочной решеткой двухведерная банка из-под керосина. Зажиг всегда делал Федор Михайлович, у остальных это не выходило. Когда яма разгоралась, ее накрывали сверху круглой крышкой, заваливали дерном, и долго вился над ямой синий дымок, начинало все сильнее пахнуть свежим дегтем. Яма выгорала, и иссиня-черный душистый деготь сливали в бочки с деревянными втулками.

Более трудным, но таким же увлекательным делом была и выделка дранья. Сначала Федор Михайлович искал подходящую лиственницу, не суковатую и прямую. Он делал на ней неглубокий надруб, скалывал щепу, разглядывал ее на свет, колол на лучинки и только после этого говорил Кум Кумычу и Ганьке:

– Гожа! – и удовлетворенно крякал или сердито бросал: – Негожа! Пусть стоит на дрова.

Выбранные лиственницы срубали, распиливали на отдельные сутунки и оставляли на несколько дней для подсушки. Потом с помощью железных и деревянных клиньев дерево раскалывали на две половины от комля к вершине. Очистив обе половины от красной и дряблой древесины, делали на них надрубы и загоняли в них клинья. Сперва дерево медленно поддавалось клиньям. Крепко приходилось бить обухом топора по клиньям, пока не начинала трещать и отдираться истекающая липкой смолой дранница. Дранницы укладывали в штабель, окапывали от пожара канавой и придавливали сверху тяжелыми бревнами, чтобы дранье «не повело и не покоробило», как говорил Федор Михайлович.

Этой жизнью в тайге и мирной веселой работой были довольны все, кроме Лаврухи Кислицына.

По вечерам после ужина, сидя у жарко пылающего костра, он жаловался:

– Лежу да жирею здесь, как медведь. Обленился до невозможности, морда от сна опухла так, что родная жена не узнает.

– Нашел на что жаловаться! – упрекал его Кум Кумыч. – Ведь это же благодать – в лесу-то пожить. Тишина кругом, приволье. А ежели тебе дрыхнуть надоело, иди в нашу артель. Дранье и деготь всегда пригодятся. Кончится война – деготь будут с руками рвать и о цене не спрашивать.

– И сколько же вы заработаете на вашем дегте? – сквозь зубы спрашивал Лавруха.

– По сотни на брата отхватим, ежели не больше.

– Ну, за сотню все лето спину гнуть я не буду. Я человек другого сорта, рисковый. Я девять месяцев в году лежать буду, а за один месяц столько заработаю, что на год хватит. Скатаю два раза за границу, накуплю там чаю и спирту, прокачусь на прииска и вернусь оттуда, как приискатель после бешеного фарта.

– А если поймают, тогда что запоешь?

– Известно что!.. Сижу за решеткой в темнице сырой.

– Это-то еще ничего. А если на пулю таможенникам попадешься?

– А тогда аминь пирогам, со святыми упокой. Был Лавруха, да весь вышел.

– Да, рисковый ты человек! – завистливо сказал Кум Кумыч. – В сорочке ты родился. А я вон один раз за границу ездил и то попался. Чтобы штраф за несчастный чай уплатить, корову пришлось продать.

– Какой уж из тебя к черту контрабандист. Тебе бы мельником заделаться. Тогда бы ты отвел душу, наговорился с помольщиками вдоволь, с каждым бы кровное родство установил.

– Нет, о мельниках я не мечтаю. Я вот о другом думаю. Ежели настукают вам красные, перееду я в Мунгаловский. Хочу на старости лет на казацком приволье пожить.

– Так-то тебя, крупоеда, и пустят к нам.

– Раз власть наша будет, пустят – никуда не денутся.

– Это еще бабушка надвое сказала. Ты ведь у красных-то в дезертирах числишься. Они это тебе всегда припоминать будут.

– Ничего, я свое повоевал. Хватит с меня. Вот тебе придется при новой власти глазами моргать. Как бы там ни было, а в белой дружине ходил, порол наверняка мужиков да приискателей, а у баб яичек да сметаны требовал, – кричал на него Кум Кумыч. Лавруха в ответ только посмеивался да посасывал серебряную китайскую трубку-ганзу.

14

Вблизи