Отчий край - Константин Федорович Седых

– Неужели я такой страшный?

– Мужик ты бравый, а вид у тебя не фельдшерский. Никак ты на лекаря не похож. Обвешался револьверами и бомбами, а сумку с лекарствами, должно быть, дома забыл. Однако ты людей-то не лечишь, а калечишь?

Бянкину нравилось, когда его принимали за бывалого воина. Польщенный, он расхохотался:

– Это вы верно сказали, Авдотья Михайловна. Одних лечу, других при случае в Могилевскую губернию, в штаб генерала Духовнина отправляю. Нужда заставила себя оружием обвешать. Каждый день под смертью ходим.

Он весело подмигнул Ганьке, похлопал по маузеру с шашкой и вдруг продекламировал:

Черкес оружием обвешан,

Он им гордится, им утешен.

– А вы разве из черкесов? – немедленно поинтересовался Федор Михайлович.

– Нет, нет, я русский. Казак Ундинской станицы. А вот жизнь у меня действительно черкесская. Мне бы дома ребятишкам клизмы ставить да старух от кашля лечить, а я пятый год с коня не слезаю. Побывал на Кавказе и в Галиции, теперь же по Забайкалью мотаюсь.

– Скоро вы с войной-то управитесь? – спросила Авдотья Михайловна.

– Теперь, по-моему, скоро. Красная армия уже дошла до Иркутска. Колчака, у которого войск было раз в десять больше, чем у Семенова, разбили в пух и прах, а самого взяли в плен. Недавно его в Иркутске расстреляли. Одним словом, дела у нас хорошие. Жалко, что не дожил до победы Павел Николаевич Журавлев, наш командующий.

Ганьку словно ножом ударили в сердце.

– Журавлев погиб? – спросил он, бледнея. – Как же это допустили?.. Вот беда так беда!.. Человек-то какой был…

– Да, осиротели мы. Нет с нами Журавлева, – тихо и грустно сказал Бянкин. – Случилось это совсем недавно. Японцы и белые повели наступление от Сретенска вниз по Шилке. Шилка им позарез нужна. Летом по ней пароходы плавают. Вот и поперли они напролом. Дрогнули наши и начали отступать. Тогда-то и появился на передовой Павел Николаевич. Увидела его наша пехота, залегла – и ни шагу назад не сделала. Три атаки японцев отбила. Подтянули японцы тяжелые пушки и открыли по нашим позициям такой огонь, что все сопки почернели, где снаряды рвались. Журавлев за боем в бинокль с одного пригорка наблюдал. Заметили его, должно быть, белые и саданули из шестидюймовок. Коня под Журавлевым насмерть сразило, а его тяжело ранило осколком. Случилось это, можно сказать, у меня на глазах. Принесли его ординарцы на шинели на перевязочный пункт. Осмотрели мы его с фельдшером Пешковым и видим – дело худо. Большой осколок разворотил ему бедро, повредил артерию. Спасти его может только немедленная операция. Повезли мы его на тройке в деревню Ломы, где наша санитарная часть стояла. Пока везли, он много раз терял сознание. Очнется, увидит, что мы в слезах, и принимается нас утешать, шутить еще пробует. Привезли мы его в Ломы и стали спешно к операции готовиться. Операцию делал фельдшер Иван Высоцкий, а мы с Ильей Пешковым помогали ему. Сделали все, что могли, но не спасли Павла Николаевича. На другой день к вечеру умер от заражения крови…

– Неужели ничего нельзя было сделать с этим заражением?

– Абсолютно ничего. Не было у нас никаких возможностей предотвратить такой исход. Спасти его могли бы в хорошей хирургической клинике. А где ее возьмешь, эту клинику? – закончил с печальным вздохом Бянкин.

Увидев, что Авдотья Михайловна всхлипывает и вытирает глаза кончиком платка, Бянкин сказал ей:

– Плакать, Авдотья Михайловна, не надо. Знаете, что говорил нам Журавлев, когда увидел наши слезы? «Не плачьте, товарищи. Я умру, а дело наше не погибнет. У нас теперь есть такие командиры, которые поведут вас к победе не хуже, чем я. Так что нечего грустить и убиваться. Передайте всем партизанам, всему народу, чтобы не оплакивали меня, а бодро глядели вперед, бесстрашно громили врага. И тогда каждого из нас вспомнят люди с благодарностью и через сто и через двести лет…» Вот какой завет оставил нам этот человек.

– Как же не заплачешь тут, если мне жалко его, как родного? – ответила Авдотья Михайловна. – Такое уж наше материнское и бабье дело, чтобы вас, непутевых, оплакивать. Не любите вы беречь себя, лезете под пули. Умом-то я понимаю, что нельзя без этого, раз пришло такое время, да ведь сердце не камень. Как ни крепись, а иной раз так тебя ударит, что слезы сами брызнут на глаз.

– Это понятно, Авдотья Михайловна. Никуда от этого не денешься. Только пусть эти горькие слезы не убивают воли к жизни. Плакать можно, но нельзя нам слабеть от слез, нельзя распускаться.

После этого Бянкин попросил у Федора Михайловича разрешения осмотреть ее больных дочерей.

– Пожалуйста, пожалуйста! – согласился тот. – Сделайте одолжение, окажите такую любезность.

Осмотрев Настю с Фроськой, Бянкин нашел у них сыпной тиф, которым болели в ту зиму целые деревни. Он сказал, что девушки уже на пути к выздоровлению. Кризис миновал, и теперь им надо поберечься, чтобы не случилось никаких осложнений.

Хозяева пригласили его пообедать.

– С удовольствием! – согласился Бянкин, увидев на столе запотевший графин с водкой. – Болезнь эта не помешает мне насытиться у вас. Она, конечно, заразная штучка, но переносят ее от человека к человеку знакомые каждому грешному вошки. Вошек этих выводите, чем только можете. Воюйте с ними, как мы с беляками.

За обедом Бянкин рассказал Ганьке, что Антонина Степановна Олекминская нашлась. Целую неделю, заблудившись, бродила она по тайге. Нашли ее кочующие в отрогах Хингана орочены. От всего пережитого она была на грани сумасшествия. Истощенную до крайности, одичавшую, привезли ее в бакалейки верхом на олене. Она все время порывалась бежать от ороченов, и им пришлось ее крепко связать ремнями. Первые дни она не узнавала ни Бянкина, ни Димова. Китайский доктор лечил ее какими-то травами, от которых она подолгу спала. Не скоро она начала приходить в себя, припоминать прошедшее. Уезжая из-за границы, Бянкин оставил ее на попечении Димова. Недавно видел ее совсем здоровую в Богдати, где она работает в партизанском госпитале.

Сам Бянкин попал сначала в отряд Кузьмы Удалова, а когда из отряда выделились два новых полка, он был назначен начальником медицинской части одного из этих полков.

– Скоро, товарищ фельдшер, война кончится? – спросил его Федор Михайлович.

– Думаю, что очень скоро. Отдохнет Красная армия в Иркутске, соберется с силами и пойдет освобождать Забайкалье. И это время не за горами.

– А какую же она власть к нам принесет?

– Советскую. При ней мы заживем. Это самая справедливая власть.

– Какая бы она ни была, а с мужика, глядишь, свое брать будет. Я так думаю, что без поборов с нашего брата никакая власть жить не