Отчий край - Константин Федорович Седых

и грелись на тихо пригревающем солнце. Кум Кумыч оказался не человек, а золото. О многом рассуждал он очень здорово и наобум ничего не делал. Привыкший в каждом человеке искать своего родственника, имел он обширные знакомства по всему уезду. Покуривая трубку у костра, перебирал он в памяти всех знакомых, всех настоящих и мнимых родственников и надумал пробираться в деревню Подозерную к какому-то Корнею Подкорытову. Когда поделился своим намерением с Ганькой, тот обрадовался:

– А у меня мать из Подозерной. Она и живет теперь там у своего брата Федора Середкина.

– Знаю Федора! Его еще батарейцем зовут, – отвечал Кум Кумыч. – Хороший мужик. Я у него в гостях бывал, когда однажды на Святках ездил к Корнею санки покупать. Он ведь санки ребятишкам делает да корзины плетет. Этим и кормится. Ты Корнея разве не знаешь? Умный человек, а несчастный. У него с малых лет уровская болезнь приключилась. Она ему всю жизнь испортила. Так его покарябала, так изломала всего, как будто ему руки и ноги перебили, а потом кое-как склеили. В плечах он широченный, на лицо – представительный. Поглядишь, когда сидит, прямо генерал, да и только. Бакенбарды, как у рыси, усищи богатырские, а встанет на ноги – смех и горе. Ноги коротенькие, кривые, пальцы на руках, как коровьи соски, и рост вот с этот пенек. Был тут еще задолго до революции доктор Сакович, душа человек. Шибко он этой болезнью интересовался. Подобрал он таких, как Корней, человек восемь и возил их в город Петербург, императору Николаю показывать. Как приедем к Корнею, ты обязательно с ним поговори. Уж он-то тебе порасскажет…

Семеновцы, согнав народ из окрестных сел, похоронили на хребте в огромных братских могилах японцев, поголовно истребленных в рукопашном бою, человек четыреста своих и столько же красных и ушли на юг, в богатые, не разоренные войной степные станицы.

За две ночи Ганька и Кум Кумыч благополучно добрались до Подозерной. Там Ганька нашел свою мать Авдотью Михайловну. С самой весны жила она у брата Федора, шестидесятилетнего старика с лысиной, как у Николая Чудотворца.

…Материнское бедное сердце! Сколько в нем силы и нежности, самозабвенной любви и терпения, постоянных тревог и печалей! Сколько бы ни было у матери детей, всем им хватит ее доброты и ласки, тепла ее сердца, сияния милых глаз. Но рано или поздно разлетаются в разные стороны ее птенцы. Дочери выходят замуж, сыновья уходят на службу. Пусть легка и спокойна их служба, а мать все равно волнуется, грустит потихоньку и ждет не дождется письма от них. Если же сыновья на войне, что так часто бывает в нашей, все еще не устроенной по-настоящему жизни, тогда всякую минуту точит сердце матери тоска-кручина. А когда случается самое страшное и сына уже не нужно ждать, горьки материнские слезы, безмерно отчаяние, безутешна печаль.

Все эти муки пережила, изведала полной мерой Авдотья Михайловна. Она убивалась по раненному в тайге Роману, оплакивала его гибель в плену у белых, поседев за одну недолгую ночь. И вдруг Роман вернулся живой и невредимый. Как была она счастлива тогда! Только коротко было это счастье! На следующий вечер Роман чудом спасся от верной смерти. Она видела, как гнались за Романом разъяренные богачи, как стреляли в него с руганью и проклятьями.

А потом война нагрянула прямо в Мунгаловский. За Романа поплатился жизнью его отец, ее добрый покладистый муж. Но и после этого не унялись враги. Они сожгли дом, в котором она родила и вынянчила своих детей, и не осталось у нее ни куска хлеба, ни рваного лоскута. Чтобы не убили каратели Ганьку, она сама велела своему несмышленышу уходить с партизанами и осталась одна-одинешенька. С тех пор не жила, а только терзалась.

И вот снова посетило ее неверное людское счастье. Она не загадывала, долгим или коротким будет оно, а просто радовалась. Ганька стоял перед ней угрюмо-сдержанный, скупой на слово. Стесняясь посторонних, всего на минуту припал он к ее груди и, чтобы не расплакаться, поцеловал ее жесткими обветренными губами и отстранился. А она не знала, как его встретить, куда усадить в этом, не своем доме. Любовалась и не могла налюбоваться уже не отроческими чертами его лица и готова была разрыдаться, увидев, как заношена его рубашка, как разбиты и стоптаны его солдатские сапоги.

Довольный Кум Кумыч переминался с ноги на ногу у порога и солидно покашливал в рукавицу. Получив наконец приглашение проходить, прошел он в передний угол, уселся на лавку, закурил и разговорился с хозяевами. Он напомнил о прежнем знакомстве с ними и принялся пространно доказывать, что он им не чужой человек. Делал он это так напористо и дотошливо, что лысый Федор Михайлович только посмеивался. Подобревшая хозяйка поставила самовар, младшая дочь полезла в подполье за капустой и груздями, а старшая уже спускала в кипящий на плите чугунок мерзлые пельмени, при одном виде которых Ганька почувствовал, как засосало в желудке.

После сытного ужина с выпивкой Кум Кумыча проводили к Корнею. Ганькину берданку куда-то унесли и спрятали, а самого заставили вымыться за печкой в деревянном корыте и обещали назавтра еще истопить баню. Спать его уложили в горнице на полу. Некоторое время он слышал доносившиеся из кухни голоса и звон посуды, а потом провалился, словно в пропасть. Проснулся, когда уже солнце серебрило расписанные морозными узорами стекла.

– Ну, брат, – сказал ему утром Федор Михайлович, когда он умывался, – хлебнул ты, видать, горького до слез. Всю ночь разговаривал сам с собой, и все о раненых да убитых.

– Да уж нагляделся, – ответил Ганька, и губы его дрогнули в горестной усмешке.

– Большой бой-то под Богдатью был?

– Большой. Чтобы прорваться, партизаны на пулеметы цепями шли. Много наших уложили, пока дошло до рукопашной. Тогда и японцам досталось. Там такие могилы насыпали у перевала, что смотреть жутко. А по лесу везде валяются винтовки, папахи, шинели и стреляные гильзы. Мы прорывались в другом месте. У нас там коней штук двести пулеметами срезали. Воронью теперь раздолье.

– Значит, недаром про этот бой белые песню сложили, – вздохнул Федор Михайлович.

– Какую песню?

– Я ее не запомнил. Девок надо спросить. Они слышали, как казаки с этой песней через Подозерную проходили… Настька! – подозвал он одну из дочерей.

Дочь подошла, на ходу вытирая руки синим фартуком.

– Ну-ка, спой нам песню про Богдатский бой.

– Да я ее не запомнила всю-то. Я только два куплета знаю.

– Спой хоть их.

– Чего же ни с того ни с сего петь?

– Спой, раз отец просит, – вмешалась мать.

И тогда Настька, сложив руки на груди и