Гейша - Лиза Дэлби

и татэмаэ, что означает истинное чувство против подобающего на людях. Эту коллизию хорошо иллюстрирует напряженная по чувствам сценка из кино или книги, когда женщина чинно беседует с учительницей своего сына, в то время как сердце у нее разрывается от боли, потому что она только что этого сына похоронила. В Японии такая женщина заслужит тем бо́льшую похвалу, чем меньше она проявит внутренних переживаний. Чем сдержаннее поведет себя героиня, тем острее другие почувствуют ее состояние. Японцы понимают, что определенные социальные ситуации требуют татэмаэ. Однако в таком притворстве нет ничего неискреннего: это проверенный и надежный способ разрешать житейские психологические проблемы, не выставляя напоказ хоннэ.

По нашим понятиям естественное для человека стремление скрыть собственные затруднения видится как некий обман, хотя ничего подобного в действительности нет. Мы выискиваем вероломство и недобросовестность, если разрыв между хоннэ и татэмаэ оказывается слишком глубоким.

Гости миссис Н., возможно, обиделись бы, услышав ее нелестные замечания о них, но, скорее, просто укрепились бы в своем неважном о ней мнении. Хотя суровые законы общественной жизни требуют гибкости, мы очень неохотно примиряемся с ней. Это еще одна причина, почему американцы с подозрением относятся к гейшам.

– И как ты можешь сносить столь неискреннюю лесть! – говорит американка своему мужу, возвращаясь с энкаи, устроенного японским коллегой. Она видела, как гейши увиваются вокруг ее мужа, и такое поведение кажется ей совершенно неприличным. Женщина считает, что слова и действия гейш никак не могут быть искренними. Ей трудно понять, что поведение гейш – это лишь фасад их работы и говорить о неискренности тут нет смысла. В свою очередь, гейши после совместных вечеринок озадаченно расспрашивают меня о ядовитых стрелах, летевших из глаз иностранок поверх языкового барьера. Гейшам неуютно, ведь японские жены так себя не ведут. На мой взгляд, за необоснованной враждебностью американских жен скрывается негласное обвинение гейш в вероломстве.

Дзасики-экспромт

С некоторыми клиентами бывает так легко и просто общаться, будто сидишь дома в удобном старом халате. Таким был и господин Сато, лет десять посещавший чайные домики Понтотё. Он брал уроки пения у той же преподавательницы, с которой занимались все обитатели квартала, и гейши его любили. Он был не из тех, с кем приходилось манерничать, и в его присутствии велись совершенно открытые и непринужденные разговоры. Таких «легких» посетителей гейши иногда называют онисан (старший брат). Если человек пожилой – то отосан (папаша), но уже с оттенком флирта. С господином Сато обращались как с настоящим старшим братом и безо всякого кокетства.

Мои отношения с ним были такими же, как у остальных гейш Понтотё. Как товарищ по классу пения, он наблюдал за моим упорным освоением японской манеры исполнения коуты, ободрял и помогал советами в том, чему сам научился за несколько лет. В отличие от других бизнесменов, бравших уроки коуты, чтобы облагородить свой имидж знатоков и ценителей этого рода искусства, господин Сато просто любил петь. Однажды он пригласил меня отобедать вместе, и всю трапезу мы с ним проболтали о наших любимых пассажах и песенных образах.

Мы выбрали ресторан, принадлежащий одному участнику нашего кружка пения. Раньше это был чайный домик его матери, который новый хозяин с помощью жены переделал в ресторан. Лет десять назад он пришел к заключению, что Понтотё уже не в состоянии держать на плаву прежнее количество чайных домиков, но удачное местоположение на берегу реки дает шанс выдержать конкуренцию, если придать заведению более широкий профиль. Ресторанчик «Удзуки» в своем облике сохранил многие черты старого чайного домика, однако не во всех заведениях аналогичная перестройка оказалась столь удачной. Рядом с «Удзуки» находится старый отяя «Яматоми», превратившийся в шумную столовую, куда ходят целыми семьями. Внешне он еще выглядит прилично, но затертые татами уже не соответствуют былому изяществу чайного домика. Другие закрывшиеся заведения были просто снесены, и на их место втиснулись современные бетонные здания с безликими барами и магазинами.

Заканчивая обед в «Удзуки», господин Сато предложил остаток вечера провести в чайном домике Корики. Мы позвонили ей и отправились туда. Корика встретила нас в вестибюле в блузе и юбке – верный признак того, что наше дзасики будет неофициальным. Она обшарила кухню в поисках того, что можно подать на закуску к пиву, и нашла только сардины, которые тут же и зажарила. Она знала, что мы пришли не ради разносолов, а ради ее общества.

Это дзасики получилось музыкальным, но очень и очень тихим. Корика умела петь в стиле киёмото, и знающие слушатели без труда улавливали этот стиль пения в ее трактовке коут: словно народная песенка в исполнении оперной певицы, в чем есть своя прелесть.

Корика пригласила на наши посиделки Кадзуэ, старую гейшу, виртуозно играющую на сямисэне. Я исполнила несколько своих коут, после чего инструмент взяла в руки Кадзуэ. Она знала и играла всё. В перерыве Сато спросил, каков год моего рождения. Я сказала, что родилась в год Тигра.

– Я тоже Тигр, – кивнула Кадзуэ.

Это означало, подсчитала я, что ей шел шестьдесят первый год. Как правило, гейши в преклонном возрасте любят поговорить, и Кадзуэ не составляла исключение.

Когда она положила сямисэн, Сато наполнил ее стакан пивом. Старая гейша заговорила о мужчинах, и мы с Корикой живо поддержали тему, будто Сато-сан вовсе и не был представителем японских мужчин, которых мы принялись откровенно обсуждать. Он слушал нас с интересом и был несколько удивлен.

– Я довольна своим нынешним положением, как никогда раньше, – говорила Кадзуэ. – И знаете почему? У меня нет больше данна и нет никаких забот. И пока я в состоянии вести такую жизнь, мне даже не хочется связываться с мужчинами, уж простите, Сато-сан.

Корика поддержала пожилую даму:

– Хуже всего быть женой. Она обязана заниматься всякой чепухой и мириться с любыми выходками мужа, потому что у нее нет ни власти, ни средств, нет ничего своего. У женатого мужчины могут быть на стороне и любовница, и девочки. Какая жена в состоянии позволить себе такое? Разве это справедливо? Прошу прощения, Сато-сан.

Наш гость не проронил ни слова. Заметим, сколь по-свойски относились к нему женщины, если так свободно и откровенно рассуждали в его присутствии. И хотя ничего из сказанного непосредственно к нему не относилось, выслушивать такие слова, конечно, было не очень приятно, и он наверняка поеживался.

– Родись я заново, хотела бы стать только мужчиной или гейшей, – продолжала Кадзуэ. – Свобода человека заключена именно здесь.

– Совершенно согласна, – подтвердила Корика. – Быть женой в Японии – мучение. Наша Митико (хозяйка «Мицубы»)