Пути небесные - Иван Сергеевич Шмелев

с золотом, с пятном от пролитого лекарства – это она запомнила, – нашла «Онегина» и стала искать стишки. Стишков было очень много, одни стишки, но «про любовь» все не находилось. Встретила «Письмо Татьяны к Онегину», вспомнила, что было интересно, и зачиталась. Несколько раз взволнованно перечитала:

Ты чуть вошел, я вмиг узнала,

Вся обомлела, запылала,

И в мыслях молвила: «Вот он!»

И потом дальше:

Кто ты: мой ангел ли хранитель

Или коварный искуситель?

Мои сомнения разреши.

Пришла просвирня, но теперь было не до нее, Даринька напоила ее чаем с тянучками, – она их и сама любила, – сказала, что… очень устала что-то, – и это была правда, – замкнулась в спальне, прилегла и стала читать дальше. Многого не понимала, но было очень-очень интересно, «сказать нельзя, как интересно!» Наконец, уже глубокой ночью ей попалось:

Любви все возрасты покорны,

Но юным, девственным сердцам

Ее порывы благотворны,

Как бури вешние полям.

Заложила бумажкой на странице. Дальше ее захватило еще больше:

Сомненья нет: увы! Евгений

В Татьяну как дитя влюблен.

Замирая от счастья, от тоски, читала и читала:

К ее крыльцу, к стеклянным сеням

Он подъезжает каждый день;

За ней он гонится как тень.

И плакала, читая стишки, напоминавшие ей про матушку:

Где нынче крест и тень ветвей

Над бедной нянею моей…

Даринька перекрестилась на икону Казанской – благословение матушки Агнии, и с ужасом увидала, что опять не оправила лампадку. Оправляла, а слезы текли, и она утирала их рукавом, не зная, о чем плачет: мешались в ее сердце боли.

Я вас люблю – к чему лукавить?

Но я другому отдана,

Я буду век ему верна.

Читала долго, пока не погасла лампа.

В те дни чтение стишков стало для нее томительной усладой.

Утро – это был последний день старого года – началось тревожно; позвонились – и подали депешу от него. Никогда столько не звонились. Было всего три слова: «Весь полон вами». Стало и радостно, и страшно. «Господи! Как же быть?..» – спрашивала она измятую бумажку, стараясь собрать мысли, а мысли не давались; белели в темноте сугробы, светил фонарь, сияли пуговицы на шинели, и он в снегу, под окнами… – «чтобы хоть тень ее видеть…» – как там:

Нет, поминутно видеть вас,

Повсюду следовать за вами…

Спрашивала себя с тоской, страшась и думать: «А если скажет – вас люблю?» – и знала, что недостанет силы. К кому пойти, кого спросить? К матушке Виринее? Сказать ей… Нет, стыдно, прозорливица она. Надумала поехать в Вознесенский монастырь, к монахине-старушке, задушевнице матушки Агнии покойной, – уйти от ожидания.

Переоделась, надела шубку и котиковую шапочку, попроще. И в это время позвонили. Даринька метнулась к окнам. Звонилась дама, нарядная, в мехах. Мелькнуло – та?.. И отлегло от сердца: та была выше ростом и моложе. У крыльца стояла неспокойно пара кургузых вяток, в султанчиках и с бубенцами, кучер был в ливрее и в цилиндре, и с бичом; ноги – в пледе.

Дама заявилась от барона. Барон дал слово Виктору навещать бедняжку, но у него дела, он извиняется, просил заехать, – она старинный друг барона, вместе работают в приютах. Заговорила Дариньку. «Ну можно ли так сидеть, скучать! День чудесный, морозец легкий… и такая прелесть вдруг скучает! Милочка, побойтесь Бога… нет, я вас насильно вытащу, и барон совершенно прав, вас надо развлекать… девочка такая, в четырех стенах! Все знаю, все истории ваши, и про вашего Виктора, скоро все устроится. Да прелестная-то какая!.. в вас сразу влюбишься, без шуток. Боже, глаза какие!.. Надо показывать себя Москве, а не дичиться…»

Заговорила. Лошади танцевали, не стояли. И Карп, и все смотрели – шик какой!

Бульварами, Тверской, к театрам. Проехали Петровкой. Вернулись на Кузнецкий Мост. Какие магазины, роскошь, моды! На углу был дом барона. На Лубянку, Никольской и Рядами. Охотным Рядом. Остановись! Кажется, 2-го маскарад?.. В Благородном собрании, все залы. Ни разу не была?!! Непременно надо, непременно, так сидеть, в углу!.. Глупости: все, и дамы, и девицы, девчонки даже, все танцуют, весь свет. Ну, после. В Охотном был тоже дом барона. По Неглинной. На Неглинной был тоже дом барона, главный. На Тверскую. Также и на Тверской был дом барона. Как домой? Два часа гулять необходимо.

От этого кружения голова у Дариньки кружилась, дремали мысли.

Опять попали на Кузнецкий. «Глядите, как все смотрят… замечаете? На вас, конечно. А вы со вкусом, шляпка эта к вам идет, задорная головка. А вы хотели в шапочке. Надо все в pendant[1]. В кондитерскую, где Сиу. Пили шоколад, и все смотрели. В заграничном магазине даме занадобилось кой-чего купить. Им показали веера материй, горы буфов, зефиры, крепы, шелк и бархат. У императорского ювелира дама спросила «из жемчуга». Им показали ожерелья, перлы. Дама небрежно отстранила: «После, а пока… жемчужину, одну». Им показали – «единственное по игре», розовых тонов, живую, на бриллиантах, брошь. Три тысячи? Чудесно. Взяли. Французский магазин, духи, в серебряной оправе баккара. Еще французский: белье, тончайшее, сквозное – воздух! – валянсьен и брюссель. Еще французский: моды из Парижа: вот для визитов, вот – в театр, вот – утреннее, легкое, как пробуждение, вот – для приемов, вот – для будуара, вот – пеньюары, здесь прорезы, и тут прорезы, снять удобно… Это вот для прогулки, для манежа… для концерта, вот – бальное… вот – просто для вечеров… А сорти-дэ-баль?..[2]

Даме надо было что-нибудь для дочки, скоро вернется из деревни, надо бы примерить, поглядеть… «Голубка, у вас фигурка и рост… совсем как моя дочка! Милочка, наденьте, покажитесь…» Даринька примеряла и бальное, и пеньюары, и для концерта, и утреннее, легкое, как пробужденье… и – «так, для случая, в самой интимной обстановке», и… Даринька троилась в зеркалах, кружилась. Смотрели и при огнях, в раструбы, давали света, больше, меньше. «Да, „электрик“, пожалуй, лучше – у моей дочки глаза… совсем как ваши! Совсем такие, только меньше, необыкновенно!» Француженки взирали. «Вам дурно? Скорей воды!» – «Ничего, немного закружилось…» – «Ну, пока оставим. Милочка, простите, совсем вас закружила». Вышли. А модные прически, последние? а шляпка? а перчатки? туфельки,