Пути небесные - Иван Сергеевич Шмелев

Я безумствовала, забыла все. Без Бога самое невинное грозит нам. Те ландыши я приняла не светлой радостью, а озлоблением телесным, и отдалась во власть похоти. В том дурмане я, ничего не сознавая, как бы разъята, и со мной делали что хотели».

И это так и было.

Томящий аромат ландышей наполнял комнаты, возбуждал. Даринька чувствовала его всюду, он тек за ней. Она оживилась, умыла лицо от слез, порадовалась на снег в окошко, на ясный день. День был на редкость солнечный, с синими тенями. На солнце потаивало даже. Даринька дала девочке на гостинцы, дала и старушке за Новый год, велела позвать Карпа и, почему-то боясь поглядеть в лицо, поздравила его с Новым годом и дала рубль серебром. Карп сказал: «Покорно благодарю, Дарья Ивановна, барина поблагодарите». И не назвал «барыня». Давая на гостинцы, Даринька вспомнила, что так и не послала гостинчика матушке Виринее. Решила прогуляться на Тверскую, купить у Андреева сладостей и самой отнести в Страстной. Она уже надела ротонду, как вдруг глядевшая в окно девочка вскрикнула: «Гости к нам!» Даринька всполошлась и узнала вчерашнюю даму от барона. Дама приехала парадно, на вороных, под сеткой, с великолепным чернобородым кучером. Даринька ей обрадовалась, ей захотелось прокатиться. Дама была сегодня особенно шикарна: в розоватого бархата собольей шубке, по последней моде – спереди мысом, а сзади поднято, и все опушено соболями. Соболья муфта на розовом, в серебре, шнурочке, розоватые с серебром сапожки, палевое перо на шляпке, маленькие у муфты «норки», и белые перчатки. Дама стала красивей и моложе, черные ее брови резче и губы ярче – совсем красотка. Они поцеловались, и Даринька сказала: чудные духи какие! «Парижские, „По-дэ-вьерж“. Нравятся?» – «Очень, напоминает ландыш!» – «Изволь, душись, – и дама вынула из маленькой норки в муфте серебряный флакончик. – Без разговоров! „По-дэ-вьерж“ все мужчины любят, это от меня, на счастье. Едем. А плакала почему? Глупо, портишь глаза. Ах, хороши! – вздохнула дама, нюхая ландыши, – право как тельцем пахнут, девичьей „пошкой“. Поклонник, а? Вспыхивает как институтка. На то и цветочки… Вагайчик, а? Ну конечно. И мне когда-то, еще совсем мальчишкой, смешной такой, ушанчик. Первая любовь мальчишки, а я уже замужняя была… Сколько?.. да лет пятнадцать… Двадцать два мне годочка только было, первая моя ошибочка…». Чего же удивляться! Кажется, неплохой дебют: она была первая у него. «Теперь… тысяча первая, а?.. – потрепала дама по разгоревшейся щечке Дариньку. – Не началось еще?.. Да девочка, это же так просто, а она смущаться. Швыряет, правда, но, может, и остепенится… говорят, скоро на кавказской княжне поженится, миллионерке. А она даже побледнела… Почему это может помешать?

Нисколько. С такими-то глазами, с такими губками… дурочка! Сумеешь… с Виктором же сумела!..»

Даринька сидела на диване и рыдала, склонившись к даме. Дама – она велела называть себя «тетя Паня» – ласкала ее и целовала в ушко, – «сквозная какая кожица, вот порода!». Утешала: «Глупенькая, какая разница – так или повенчавшись! Живешь же со своим так, почему нельзя так с дружком? Пустяки какие. Себя не знаешь. Да все миллионы к таким коленочкам, к таким губеночкам!.. Им приказывать надо, отшвыривать… Что-о?! Какие ты словечки, милая, знаешь… «блудница», «прелестница»… откуда это ты?! Это неприлично в обществе, неужели твой не сказал тебе? Им приятно, когда такие невинненькие губки…» «Тетя Паня» ласкалась, нежилась. – «Неужели в монастыре это говорят? В духовных книгах?!. – «Тетя Паня» смеялась: – Духовные словечки! Нет, серьезно влюбилась в Димку? Ну, пошепчи… да?.. Ну вот… Да откуда ты такая, вся сквозная, как стеклышко? Такое-то они и ценят, чистенькое, из монастыря… преподобное тельце, „вьержечек“ им подавай… сразу учуют, бесы, где леденцом пахнет. Душистую-то такую и… – «Тетя Паня» щекотала губами у шейки Дариньки. – И Викторка твой, и Димка, будущий твой, оба молодчика из одной квашни. Не говорила я, что?! Самкали „вьержечку“, разводиками теперь мажут. Да всем известно, что жена его выгнала… Иди умойся, глаза нареваны. Разво-од?.. Никогда ему не дадут развода, и сам все прекрасно знает. Про Аничку его неизвестно, все шито-крыто, а перед людьми свята… вот и бери пример».

– Словом, Даринька ей открылась со всеми своими «тайнами», – рассказывал Виктор Алексеевич. – Представьте себе опытнейшую сводню, хоть из мещанок, правда, но ставшую как-то генеральшей, с солидными связями в столицах. И не только сводню, а и директрису некоего «Капища» для «сливок общества». Известный процесс в 70-х годах «вскрыл гнойник беспощадно», как, по слухам, положил резолюцию государь, и выплыли «детские души», так тогда называли все. Неудивительно, что Даринька раскрылась, другое удивительно: как кавалер орденов и барон… Но он был уже «тронут», а неземное в Дариньке, ее чистота и девственный свет в глазах разожгли в развратнике похоть и окончательно его свихнули.

«Тетя Паня» взяла Дариньку за руку и повела умыться, как кроткого ребенка. Заботливо вытерла лицо, «детские губки, такие пухленькие… – что за дерюга! – возмутилась она на полотенце. – Ну можно ли такую драгоценность!.. – Достала из муфты пудру и что-то еще. – Чу-уть подведу, а то нареваны, – пригладила брови, – такие бровки, это же влечет, милочка!.. Ну, похмурься… ну, улыбнись, восторг!.. – Спросила, оглядывая платье: – Другого нет? – Слазила в гардероб и поразилась. – Какая бедность! Требовать надо, киска, язычком дразниться… Для такой весь Кузнецкий Мост!..» «Тетя Паня» обнимала и нежно целовала, говорила, что «все будет, только еще бутончик, и сколько еще Димок ножки целовать будут! и под венец можно, если уж так приспичит, когда угодно… побежит, высуня язык». Даринька чувствовала себя разъятой – «как в страшном сне».

Покатили бульварами, на «Трубу», поднялись на Рождественку, завернули в безлюдный переулок, к «тете Пане» – «взять носовой платок». Дом «тети Пани» был сумрачный, с чугунными крыльцами по концам, двухэтажный, с мутными окнами понизу. Открыл парадное угрюмый человек в поддевке, оглядел мышьими глазками. Было беззвучно в доме: «Праздник, все со двора ушли». По красно-бархатной лестнице со статуями «богинь» поднялись в длинный коридор, проходили неслышно, словно по бархату, мимо темных, глухих дверей, мимо зеркал на золоте, в которых путались вместе с ними «амуры и богини», плясавшие с бубнами стенах, и вошли в розовый будуар с зеркальными стенами, с широким ложем под шелковым пышным пологом с серебряными жгутами и махрами. «Пляши – не слышно! – сказала «тетя Паня», топнув в глухой ковер, и, шутя, привалила Дариньку на ложе. – Нравится? Можно и в куколки играть, смотри – сколько». На креслах, на пуфах, на низеньких кушетках, на разбросанных по ковру подушках глазели чудесные большие куклы, совсем живые, в розовых и голубеньких кисейках. Они сидели