Пути небесные - Иван Сергеевич Шмелев

я никак не мог ожидать от Дариньки! – рассазывал Виктор Алексеевич. – Всегда кроткая, робкая, неземная… она крикнула – «вне себя, будто меня пронзили!» – так она мне поведала, – крикнула властно, и даже топнула: «Вон пошли!» – и выбежала в слезах из залы. Старушка рассказывала, что Даринька стукнула по столу кулачком и очень разгневалась: «Стала совсем такая, как строгая барыня бывает». Сказалась-таки в ней бурная, по отцу, кровь предков, горячих, властных. В этом крике и жесте излилось не только ее возмущение «подлостью» – уехал, дескать, обманно в Петербург, обласкал письмом, а сам в то же время снюхивался с прежней своей, «законной», и хочет откупиться! Нет, тут и другое было. Даринька почувствовала, как она говорила потом, «вражеское… что-то невыразимо гадкое…» – и ополчилась страстно и бессознательно. И сердце ее не обмануло. Барон? Во все эти грязные мелочишки он, конечно, не вмешивался, предоставляя стряпню мастерам сих дел, а ожидал готовенького, как он называл – «десерта». Да и собой уже не владел. В те дни у него определенно проявились «мозговые явления».

Даринька прибежала в спальню и хотела изорвать все, «все поганые эти тряпки, которыми ей платили». Но ее удержало, что это все – чужое. Она упала перед Казанской и исступленно «почти кричала»: «Пречистая, вразуми!.. спаси!..» Увидала голубой шарфик Вагаева и стала осыпать «безумными поцелуями, как самое дорогое, что осталось», – призналась она Виктору Алексеевичу, повторяя в безумии: «Теперь все равно, пусть… что хочешь со мной, все… пусть, пусть!.. «Чувствуя, что спасение только в нем, она побежала в залу, припала к ландышам, с самого утра ее томившим, и стала страстно их целовать, призывая в безумии: «Скорей же!.. скорей!..» – прижимая к груди корзинку. Видевшая это девочка перепугалась и позвала старушку: «Бабушка, опять барыня упадет, цветочки головкой мнет!» – но тут позвонили в парадном. Даринька кинулась к окошку. Синие сумерки густились: смутно темнелись лошади, кто-то стучал каблуками на крылечке. Кинувшаяся отпирать девочка крикнула на ходу: «Никак давешняя опять франтиха!»

«Тетя Паня» принесла с собой морозный воздух и шумную веселость. Ночь какая! В инее все, волшебное, и луна… на тройке теперь чудесно! В цирк сначала, а после к «Яру» – звезды какие на снегу, как бриллианты!.. «Душка моя чудесная!» – напевала она, целуя и кусая Дариньку. Сбросив меха, она оказалась в бархатном черном платье, в кораллах на полной шее, в бархотках выше локтя, с алыми бабочками на них, с шелковой алой розой у височка. Поплясала у зеркала, прищелкнула, – ничего бабенка? – упала в кресла, кинула лихо шлейф, передернула голыми плечами: «Такого чего-нибудь, что-то я прозябла! – и привлекла к себе Дариньку. – Это еще что? Глазки опять нареваны?!»

Даринька бурно разрыдалась.

Они удалились в спальню. Все «тетя Паня» понимала – разобрала все по волосочку.

Только самый последний подлец так может. Обмануть девочку такую, отнять у Господа, поиграть, развратить и кинуть… так подло откупаться – неслыханно! Что такое?.. Нет выхода?!.. Всегда найдется. И нечего реветь, а… смеюсь-веселюсь, никого я не боюсь… окромя Господа! Да как это так, некуда уйти! Первый миллионер жениться хочет, а она – некуда уйти! Да в него все институтки влюбляются, на шею вешаются, за конфетки даже. А присватайся – маменьки передерутся. С подлецом жить можно, а… Игуменья твоя, баронша прогорелая, не сказывала, небось, черничкам, какая была Ева… как яблочки ела. Теперь, губожуйка, молитвами утирается. Глупенькая, слезками изошла. Не Димочку ли жалко? Мальчик славный… а разве помешает? С такими-то миллионами и на Димку хватит! И люби, кто мешает! А сколько добра наделаешь, сколько сироток приголубишь, носики им утрешь. Вместе и будете… а старичок на вас радоваться будет.

«Тети Паня» ласкала, прижимала, одуряла дурманными духами.

Тряпками поманили – и швырнули. А тут не тряпки, а… все подай! Плюнуть в глаза «законным», миллионами помахать, – сами приползут, а тут и плюнуть. А куда пойдешь, в прислуги? С такой-то мордочкой? На то же и выйдет, да за пятак. В монасты-ырь?.. Губожуйка, небось, все монастыри оповестила, какая девочка прыткая, через стенку перемахнула. «Да не убивайся, глупенькая, пригожая моя… любимая моя будешь, маленькая, глазастенькая… Да ты погоди, послушай… Покатим в цирк, ученых слонов посмотрим, как красавчики через голову летают… барон встретит-затрепыхается, а там и ко мне, ужинать…»

«Тетя Паня» все картинки разрисовала Дариньке. До свадьбы пока на шикарной квартире поживет, с коврами, с лестницами, с богинями, шик какой! А там и во дворец переедет, к законному супругу, будет князей-генералов принимать. А скучно станет, прикатит из Питера Димочка, сейчас… – „Тетя Паня“, хочу розовый будуарчик Димочке показать!» – для красоток всегда открыто.

Она проболтала больше часу, выпила коньяку, заставила и Дариньку пригубить и приказала быть готовой к восьми часам. Выбрала из «тряпья» что поприличней; из бельишка – потоньше, с прошивочками, – «и дрянь же!» – из платьишек – «голубенькую принцессу», в которой была Даринька в театре, «сразу барошку одурила». Велела причесаться, перекрестила и простилась до вечера.

Даринька осталась в темной спальне. Шептала бессильно, безнадежно: «Ма-тушка…» Призывала матушку Агнию. И вдруг до холодного ужаса постигла, что нет ей выхода. Сжалась и затряслась бессильно, как трясутся запуганные дети. Дрожа губами, призывая зажатым плачем: «Ма-а… тушка!..» – втиснулась в уголок дивана… – и вот, вышла из темноты матушка Агния, живая, – «ликом одним явилась».

Люди точного знания назовут это галлюцинацией, – рассказывал Виктор Алексеевич. – Даринька называла это «явлением». Подвижники знают множество таких «явлений», во все времена и у всех народов. Наше подвижничество богато этим даром, или благодатью. Факт «явлений» бесспорен, объяснения его различны. Но вот что я вам скажу: в нашей жизни «явлений» таких было четыре. И все – перед переломом жизни. Эти «явления» вызывались… страстным душевным криком, высоким душевным напряжением, оттуда, из-за нашего предела. У Дариньки приходили на вскрик сердца, когда казалось, что молитва уже бессильна.

Явившийся в темноте лик матушки Агнии «чуть светился», но был совершенно ясен, «до ресничек, до жалеющих глаз, усталых, скорбных, по словам Дариньки, до дыхания на лице моем, легкого веяния, с запахом розового мыла, которым умывалась матушка». Даринька видела, как шевелились добрые губы, блеклые. Такой, жалеющей, грустно-ласковой, хранилась матушка Агния в ее сердце. Бывало, в тяжелые минуты сердцем она угадывала, что трудно Дариньке, и ласково окликала: «А ты, сероглазая моя, встала бы да помолилась… и пройдет». И тут, с глазу на глаз, скорбно и ласково смотрела и жалела. Осиянная святым светом, исходившим от явленного лика, вознесенная радостью несказанно играющего сердца, Даринька услыхала: «А ты, сероглазая моя… в церковь пошла бы, помолилась…