Тринадцатый шаг - Мо Янь

Раздевшись донага, она входит на кухню, достает из мясисто-красного саквояжа белый халат. Когда она встряхивает халат, ты чуешь чистый, свежий, нервы бодрящий мыльный запах. Когда она нагибается, вытягивая халат из мясисто-красного саквояжа, неотвратимо задираются ее ягодицы – Точно так же взмывают вверх зады у спринтеров, припавших к линии старта в смиренном ожидании выстрела судьи – Словно в любой момент надо будет пуститься бежать изо всей мочи – И столь же неотвратимо некоторые ее части отдаляются от тебя, покуда эта часть сближается с тобой – Невольно хочется связать эти телодвижения с великим законом сохранения – Сколько прибыло, столько и убыло – Голова от тебя отдалилась, а попа приблизилась; и vice versa.

Странно, что, когда она отвесно стоит перед тобой, ты практически хладнокровен, однако, как только это равновесие сбивается, как только в ее стойке ощущается спущенная с тетивы стрела – хотя и проходит-то всего одна минута, – все твое хладнокровие лавиной сходит и черепицей осыпается. Ослепительный блеск зада косметолога еще более упрочивает тебя в вере, что нужно любой ценой биться за жизнь. В том ослепительном блеске отражается очарование бытия в людском мире.

Берясь за халат, она как-то кокетливо тебе улыбнулась, и улыбка та тяжело ударила тебя по лицу, нагнала на тебя жгучий стыд. К лицу приливает кровь, и разъеденная известкой кожа начинает саднить.

Наконец она достает из мясисто-красного саквояжа прозрачные латексные перчатки, тонкие, как крылышки мухи, и со скрип-скрипом натягивает их на руки. На ногах у нее – старомодные атласные туфли с вышитым рисунком: феникс забавляется с пионами. Одна и та же картинка слева и справа. Левой рукой косметолог разглаживает складки на перчатке поверх правой руки; правой рукой косметолог разглаживает складки на перчатке поверх левой руки. Все готово. Она грациозно замирает над тобой с улыбкой на лице. И это мгновение тоже растягивается надолго. Тебе на ум приходят и застывающие в картинных позах артисты пекинской оперы, и белый щит с рекламой свечей от геморроя. Науку загоняет в угол сверхъестественная сила, наука поднимает на службу себе щит, на котором крупно выведено в древней записи одно слово: «Сцена».

Ее «сцена» резко прерывает твою «сцену», внося в последнюю полный сумбур. У тебя возникает мощный позыв изойти поносом.

Вспоминаются прошлые годы, когда бывало, что матери учителя физики от страха перед войной одного звука выстрела достаточно было, чтобы обделаться.

– Что ты напрягся? – с улыбкой спрашивает косметолог. – Не надо бояться, верь в меня, существенной разницы в приведении в порядок живых и мертвых нет, разница только в том, что первых нужно дезинфицировать, чтобы гнили не было, а последних нужно подрумянивать и пудрить. Доверься моему опыту.

Она высоко поднимает обе руки (не помешало бы ей только двух травяных таблеточек) и, продолжая улыбаться, говорит:

– Доверься моим рукам.

Ты ощущаешь, что в порядок ваших «сцен» возвращается нормальность, ее улыбка действительно сыграла роль некоего суппозитория, к которому подмешали охлаждающее лекарство.

– В уборную сходи, – многозначительно говорит она.

Теперь она прикрыла рот бледно-голубой маской. Подбирает она зеркальце. И говорит:

– Погляди-ка, этот человек скоро примет совсем иной вид, и хотя я сделаю все, чтобы ты стал еще краше, не зря говорят у нас, что «не стоит пенять на родную почву за то, как она горька», «сын любит и уродливую мать, собака рада и бедному дому», «старая метла все равно своя», так что ты все-таки посмотри на него в последний раз.

Учитель физики преисполняется симпатией к косметологу и с радостью повинуется ее указаниям: сказали идти в уборную – иду в уборную, сказали в зеркало смотреться – смотрюсь в зеркало.

В зеркале ты видишь узенькие глазки; ненавистны тебе эти тучно нависающие веки. Ты видишь гладкий, вздернутый нос; тебя переполняет злоба на этот носик, надеешься ты, что она разнообразит его прорехой сверху. Ты тщательно изучаешь в зеркале изъеденное до овощного желтого цвета свежей известью лицо, уподобляешься ты золотой цикаде, приценивающейся к брошенной на стебельке травы собственной оболочке.

И именно в то мгновение, когда ты, придерживая зеркало, разглядываешь показывающееся в зеркале лицо, два сияющих глаза придавливают лицо цвета овоща – Она склоняется у тебя за головой. Необычайный душистый аромат исходит от ее волос. Ты растворяешься в благоухании, от которого душа в пятки уходит, каждая клеточка в тебе скачет. Ее растрепанные волосы почти что касаются твоей шеи, еще чуть-чуть – возможно, твой только что остриженный наголо скальп особо чувствителен к тому, когда к нему что-то притрагивается, – и тяжелая копна ее волос ляжет тебе на голову. Более глубоко, более сокровенно ощущается присутствие ее волос, чем присутствие собственных. Скальп твой чуткий и нежный, от касаний ее волос проходит по нему разрядами статическое электричество, вот вам физика! Капилляры набухают, кровь наливается под кожей головы, всем радостям и удовольствиям извечно сопутствует прилив крови. Ты почти что плакать готов.

Она говорит – Звук пробивается через голубую маску, от чего голос звучит густо, кажется более мощным:

– Лицо это неважнецкое, и, по правде говоря, мне оно самой не нравится, но все же подумай трижды, прежде чем отказываться от него, правильно говорят: «Дешевле обходится дело, если трижды о нем подумал».

Ты говоришь:

– Мне не жалко.

Ее глаза искрятся в зеркале, на таком фоне лицо твое сразу меркнет.

Она знаком просит тебя отложить зеркало; ты откладываешь зеркало. Она приказывает тебе лечь на только что устроенный настил; ты ложишься на настил. Тот скрип-скрипом отдается под тобой. Не бойся, не бывает коек, которые бы не издавали звуки, не бойся, это ложе выдержало бы вес и двух людей.

– Прикрой глаза, – говорит она, а твой взгляд скользит по ее шее, – чтобы боль свою облегчить, – на шее у нее проступают две глубокие складки, – я тебе вколю чуточку анестетика, – от этих складок тебе становится как-то грустно, – ты, может, сомневаешься в том, что я умею колоть, отбрось все сомнения, – она поднимает наполненный бесцветно-прозрачной жидкостью шприц, одной рукой им орудует, давая десяти с лишним каплям лекарства вырваться с устремленной в небо иглы, – я в медвузе училась, так что вполне себе врачиха – хирург высшей категории, – она щипцами сдавливает пропитанный спиртом дивно-голубой ватный диск, – лицо человека что кусок глины, получится из него то, что слепишь, хочешь