Тринадцатый шаг - Мо Янь

нынче извечно теплое и даже знойное, и герой в любое время довольно легко может обнажить перед нами свою плоть, так что от того, что у учителя физики на прозрачной рубашке с коротким рукавом верхняя пуговица не застегнута, а вторая пуговица от многих дней скитаний надорвалась и обвисла, в овальном зеркале отражается не только без единой морщины, гладкое, светлое, беззаботное, юное, прекрасное лицо, но и практически вся пропитанная серой грязью шея (перед операцией косметолог его мыла, но человек же – вещица, любящая привлекать к себе нечистоты), с выпуклым кадыком, синюшными кровеносными сосудами (точнее, сонными артериями) и поперечными складками. На том прекрасном лице красуются большие глаза с двойными веками, а на носу синюшный шрам, а заодно крупноватый, но все же прелестный рот.

Учитель физики отстраняется от зеркала, он не хочет оставаться в этой тесной комнатке, но и пройти в пещеру к восковой красавице он не может – Хлорпромазин может повергнуть ее в сон, но не способен сдержать разговоры во сне и скрежещущие со скрип-скрипом зубы – Невозможно ему протиснуться и в пещеру к Дацю и Сяоцю – То владение готовящихся своевременно закончить учебу выпускника средней школы высшей ступени и ученика второго класса средней школы низшей ступени, единый государственный экзамен есть вещь священная в своей неприкосновенности. Прорваться на улицу? Бежать в школу? На то храбрости еще не накопилось, а потому он только и может, что бежать на ту кухоньку и там задыхаться. Тот длинный-предлинный бандаж растянулся прямиком до кухни от овального зеркала, только стащила его косметолог, а он уже сложился в белую связующую линию между кухней и спальней. От будто во сне привидевшихся в тот день белого эмалированного подноса, голубого спирта, кажущихся от погружения в голубой спирт мандариново-красными скальпеля, ножниц, клещей, щипцов и заполненного анестетиком шприца следа не осталось. Когда это бывало, чтобы кухня становилась операционной? В доску для разделки мяса воткнуты два больших ножа, в мешке для муки лежит мука, в мешке для риса лежит рис, прикрыта дверца жаровни на угольных брикетах. И только эта кроватная доска вновь дает о себе знать, и скрип-скрип ее опосредуется диалогом во сне, прежде мягкий голос поверх головы сказал тебе: «Не бойся, не бывает коек, которые бы не издавали звуков, не бойся, это ложе выдержало бы вес и двух людей».

Скручивая бинт, косметолог как ни в чем не бывало проходит на кухню, словно по веревке на шее следуя за псиной. С лицом, зардевшимся цветом персика, она сообщает тебе: «Как же я рада! Как же я взволнована».

Она стоит со скрученным бандажом перед тобой и радостно, прочувствованно говорит:

– Как же я рада! Как же я взволнована!

Потом она тебе сообщает, что совсем не думала при таких убогих условиях получить настолько беспрецедентный успех, все оказалось лучше, чем она могла себе представить. Вот только кожа на лице, похоже, еще чуточку нежновата, не выносит она ветерка и солнца, но это мелкий вопрос, как говорится, «жесткой становится только сбросившая оболочку цикада на ветру».

– Но как я тебя теперь буду называть? – недоуменно спрашивает косметолог, потирая руки. – Назовешь тебя учитель Фан – а ты же по лицу очевидно не Фан; назовешь тебя Чжан Чицю – а ты же по телу очевидно не Чжан Чицю.

Ты чувствуешь, что все это довольно нереально, все смутно, как в грезах, в том числе запах пороха под артиллерийским огнем в поле много лет назад, в том числе наступление на Ту Сяоин в университетской библиотеке, в том числе разбитый о кафедру лоб, в том числе морозильная камера для сохранения трупов в похоронном бюро, в том числе мучительный подъем из известковой ямы, в том числе славный блеск ягодиц косметолога, в том числе все еще ощущаемый в мышцах лица анестетик… Неужто в мире действительно такой абсурд творится, чтобы учитель физики из средней школы умер, бежал из похоронного бюро, на полпути провалился в известковую яму, выбрался оттуда, добежал до дома коллеги и в суматохе поменял лик?

Учитель физики покусывает кончик языка, и кончик языка сообщает ему: это не сон! Он руками ощупывает себя там, где сердце, и сердце сообщает ему: это все по-настоящему. Ты вдруг осознаешь, что есть нарушающий любую мораль метод удостовериться во всем: породниться со стоящей перед тобой косметологом – если я в этом занятии обрету радость, то тем самым докажу, что существовал такой учитель физики, как Фан Фугуй, да и существует он еще, только внешность сменил.

Он делает шаг вперед, словно собирающийся впервые заняться воровством человек, ты спиной ощущаешь огромную опасность.

Сочно-зеленые усики на ее губке лукаво дергаются, прельщая меня.

Он бесцеремонно обхватывает талию косметолога, и косметолог с надутыми губками говорит:

– Ту Сяоин!

Ты стрелой возвращаешься на прежнее место, ощущая чрезвычайный стыд, в этот миг ты забываешь о совсем изменившим вид лице, началось заседание суда нравственности: приемлемо ли такое? Разве коварные мысли достойны натерпевшейся многочисленных горестей жены? Такого заслужил учитель Чжан, с которым ты в одном кабинете работал бок о бок? Как известно, «не возжелай жены друга».

Он страшно смущен, по свежей коже лица течет пот. Косметолог подходит и с улыбкой говорит:

– Лицо у тебя – от моего мужа, но сердце твое – у Ту Сяоин.– Она обхватывает руками твое лицо, тщательно разглядывает его, точно приглядывается к ценному самоцвету.– Тебе не надо попусту возбуждаться, лицу нужно какое-то время. Спокойствие, плач, смех, громкий разговор – все может исказить его.– В глазах ее проявляется трепетная жалость женщины средних лет к восемнадцатилетнему юнцу: – Поцелую-ка я тебя, чтобы у тебя было пять довольствий в жизни![79] – Ты чувствуешь, как ее неправдоподобно мягкие губы тихонько смачивают тебе межбровье; потом тихонько дотрагиваются до твоего левого глаза, затем – правого глаза; следом тихонько касаются кончика носа; наконец, тихонько соприкасаются с твоим ртом.

Вкус у нее во рту – волнующий, сразу вызывающий аппетит аромат курочки с перцем. Когда только раскрывшийся рот учителя физики суетливо хочет всосать в себя вкус курочки с перцем, уголки рта раздвигают щеки, с которых спало онемение, и их прознает тончайшая непрерывная боль.

Теперь, когда этот раздел близится к концу, косметолог во второй раз подтаскивает учителя физики к овальному зеркалу в старомодном гардеробе, велит ему не мельком, а со всей серьезностью оглядеть новое лицо, и выражает надежду, что он сопоставит воспроизведенное лицо с воспроизводимым лицом на висящем поверх овального зеркала свадебном фото,