Тринадцатый шаг - Мо Янь

тебя доносится плотно прилипающий к ушам сердечный приказ: – Хорошенько утешь ее. – Возбуждает меня в высшей степени соблазнительный аромат, несущийся у нее изо рта. – Можешь переночевать, ревновать не буду. – В ее устах звучит явная фамильярность любовницы, неужели с того только, что она крутила передо мной голым задом? – Лучший способ успокоить овдовевшую женщину – обнять ее, целовать ее, забраться с ней в постель и любовью с ней заняться! – Пугает меня то, с какой непосредственностью она рассуждает о половой любви, но еще больше меня трогает, что она всем сердцем и умом желает мне лучшего, дивный аромат ее волос еще более неопровержимо провозглашает: ты ничего не потеряешь, а обретешь многое. – Конечно, это твое дело, но поделюсь с тобой одним приемом: если она не покорится, то вставай на колени!

Он с парой куриных ножек, куриным крылышком и небольшой порцией говядины покидает дом косметолога, один поворот – и вот он уже в дверях блюдущей верность памяти мужа Ту Сяоин. Под гнетом красивых многоэтажек вблизи и вдали облупленный одноэтажный домик выглядит тем более убогим, блестят в отдалении огни, струится во мраке речная вода, прорезает теплую глубокую ночь рев хищников. Стоящая перед тобой входная дверь представляет собой сложенные из бывших гробовых досок две створки, на двери озорная детская рука цветными мелками намарала глубокомысленные в своей таинственности каракули. Кому под силу точно сказать, что ты чувствуешь в этот момент?

Это же произошло глубокой ночью три-пять дней назад? Я бежал из похоронного бюро, натолкнулся в красивой тополиной роще у берега реки на предающихся любви юную особу и молодого парня; потом провалился в яму и весь с головы до пят измазался в извести. В тот вечер эти две створки стояли полуотворенными, хорошо было бы, если бы и сейчас они стояли полуотворенными, вдоволь вкусил я горечь от стука в дверь… А дверь закрыта, и озорная детская рука цветными мелками намарала на ней глубокомысленные в своей таинственности каракули.

Одной рукой он придерживает кажущееся все более тяжелым блюдо, а другой стучит в дверь.

Натренирована у него рука стучать в дверь… – Кто там? – спрашивает из-за двери звонкий девичий голосок. Ты было собираешься ответить, но глотку затыкает комок сложных чувств, не хотят вырваться наружу слова, текут по лицу два потока горячих слез.

Звучно сдвигается щеколда, распахивается дверь, и перед тобой показывается Фан Ху. Доченька… Росту в ней метр пятьдесят, у нее короткая стрижка с ровной челкой на японский манер, на кругленьком личике сияют узкие глазки, под высоким прямым носом замер изящный ротик, на локте у нее траурная повязка, к груди пришит белый цветок, она склоняется в почтительном поклоне и говорит:

– Здравствуйте, дядя Чжан.

От блюда на ладони кисло ноет вся рука, обжигающий горло ком еще не растаял, ты проходишь вслед за Фан Ху внутрь. Твои ноги с радостью ступают по каждому знакомому кирпичу, легкие вдыхают недавно возникший и все еще кружащий здесь твой запах, к которому примешивается запах извести. Гладкие волосы Фан Ху манят твои губы, но она слишком далеко от тебя.

– Мам, дядя Чжан пришел тебя повидать! – кричит Фан Ху.

Плач Ту Сяоин прерывается, слышится только с интервалом в секунд пять единый «ох», это результат плача по инерции.

Она садится на постели, рукой наспех приводит в порядок взлохмаченную копну льняных волос – Не забывает волосы привести в порядок, значит, не такое уж у нее беспредельное горе – Веки ее покраснели и опухли, на лице видны следы обильных слез. Лила она по мне слезы, а я увлекся ароматом волос косметолога, даже пришел в экстаз от ее зада. Учитель физики жестоко укоряет себя. Ее груди а ля рюсс вовсе не отощали от моей смерти, они все еще такие же полные и упитанные, как прежде. Она протягивает руку и подтягивает стул, перьевой метелкой смахивает с него пыль – Боль ее не беспредельна, но тем отличаются все люди, получившие высшее образование. На моей кровати все еще лежит моя подушка, к подушке все еще липнут мои волосы, в изголовье кровати все еще висит наша свадебная фотография. На рамку наброшена траурная лента, притворную траурную ленту смастерили из окрашенной жидкой тушью гофрированной бумаги. Да, мы крайне бедны. В былое время она была стройной китайской девушкой и не проявляла ни чуточки русских черт. С какой поры стали проявляться у нее они? С первой же брачной ночи… Она спросила меня: Очкарик, скажи мне, до того, как полюбить меня, ты любил кого-нибудь?.. Нет… Врешь… Нет, никого… Не может такого быть… В тот момент я задумался о прошлом, подумал, к каким женщинам меня влекло… А мечты тоже сойдут?.. Конечно сойдут, мечты пострашнее будут… Я мечтал о советской девушке, думал, что хорошо будет, если на такой женюсь… Она встала с кровати, в тот же момент ее титьки двумя кулачками новорожденного мальчишки съежились у нее на груди… Отличница факультета русского языка двинула мне кулаком, потребовала, чтобы я рассказал ей, как путался с русской женщиной, ревность ее, очевидно, была настоящей… Я вытащил из оставшейся еще со средней школы тетрадки вырезанный из иллюстрированного журнала снимок: доярка-колхозница с волосами цвета льна, изогнутым полумесяцем большим ртом, гладкой шеей, полной и упитанной грудью – героиня труда из СССР со смехом глядела на нас… А она красивая?.. Сам не знаю, но мне нравится… Она перевернулась на другой бок и злобно проговорила: Ну и иди к своей доярке, дойной корове с большим выменем… Потом ты сказала: Когда-нибудь и у меня будут волосы цвета льна и груди как у дойной коровы… И появились они у тебя, только принесли они нам не счастье, а беду…

От воспоминаний о прошлом у меня в сердце щемит, и перед лицом моей заплаканной «дойной коровы», я против воли говорю: – Коровка… Я не умер…

Она вздрагивает всем телом, лицо становится пунцовым – Похоже, это тот оттенок цветка граната, о котором потом безостановочно будет говорить косметолог, до сих пор я в недоумении от того, как она то со слезами, то с улыбкой, то опьяненно, то помешанно говорит о том цветке граната – Я внезапно пробуждаюсь: Фан Фугуй уже умер, в круглом зеркале, в котором Ту Сяоин расчесывает волосы, стоит Чжан Чицю в зеленом костюме и с блюдом с двумя куриными ножками, одним куриным крылышком и порцией докрасна тушеной говядины, явился он проведать вдову покойного сослуживца.

– Учитель Чжан, присаживайтесь! – Она же получила высшее образование,