Тринадцатый шаг - Мо Янь

и пускай она сейчас ошкуривает кроликов на консервном заводе при школе, воспитание так и осталось при ней, очень метко замечают, что «исхудавший верблюд все равно крупнее осла будет». Говорит она: – Фан Ху, налей чаю дяде Чжану!

Только и остается освободиться от треклятого блюда и с большим трудом заявить:

– Она… Матушка наказала мне принести Вам с детьми съестного… Беспокоится, что ты тоскуешь… Исплакалась… Сказала, чтобы я тебя утешил…

Учителя физики придавливает горе, слова не хотят звуками становиться, он суетливо прикрывает лицо, а слезы все равно стекают между пальцами.

Твой плач вызывает ее плач, а ваш плач вызывает плач у Фан Ху (куда запропастился Фан Лун?), первой прекращает рыдать Ту Сяоин (слишком уж истощила она слезные каналы), подходит она к тебе (приблизилась она к тебе, и ты всем телом чуешь… душистый запах русской дойной буренки… только скрытое за ладонями лицо не в счет) и говорит:

– Учитель Чжан, сказали Вы, что меня утешать пришли, а сами рыдаете без конца и края…– Она пальцем тычет меня в плечо и говорит: – Учитель Чжан, мертвому не дано снова ожить, знаю я, что тебя и покойного Фана связывали дружеские чувства, и вот он умер, так уж распорядилась судьба. Братец, ты главное себя побереги, не надо, как Фугуй, валиться замертво на кафедру от усталости… Фугуй, ах, Фугуй, с тех пор как ты меня взял в жены, началась наша полоса неудач, меня подвергли публичной расправе как советскую шпионку[83], ты и убытки понес, и невзгоды испытал; выгнали меня из школы, жили мы на одну твою зарплату… За всю жизнь ни капли маотая не выпил… Ни кусочка тушеной говядины не съел… Ни кусочка отварной курочки не съел… Думала я, что дождемся мы, когда дети начнут работать, подзаработаем деньжат и приготовим тебе тушеной говядины… А ты нас покинул…

К чему ты закрываешь лицо и плачешь?

– Братец Чжан, вы возвращайтесь к себе, не стоит тревожить сестрицу. – Она поспешно провожает тебя.

Курицу и говядину с блюда она сбрасывает в миску, задумывается на минутку, отставляет блюдо, открывает стоящий у стены запечатанный горшок, сует туда руку, достает три засоленные кроличьи головы и выкладывает их на блюдо.

– Братец Чжан, это у нас с предприятия отходы, возьмите, отварите, и можно будет поесть.

Нерезонно уже оставаться.

Раздел шестой

…Расчетливый косметолог внимательно разглядывает двух учителей физики, влево посмотрела, вправо поглядела, спереди осмотрела, сзади оценила, словно любящая мать, отправляющая сыновей в армию. Она меняет очки Чжана на очки Фана и наоборот, а заодно растирает черный мелок, синий мелок, желтый мелок, получая однородный порошок, который она растирает по кажущемуся белым и довольно нежным лицу Фана, комнату заполняет аромат мелков, и косметолог распоряжается, чтобы мужчины приступали к исполнению плана.

Учителя физики обмениваются сконфуженным рукопожатием. Фан с папкой подмышкой идет в среднюю школу № 8 на занятия.

Дорога до боли знакомая, по пути попадаются те же вещи, что и прежде. Хозяйка магазинчика нагоняет тебя сзади на трицикле и, проезжая мимо, сбавляет скорость, ты видишь, что кузов гружен горкой картонных коробок, есть там сигареты, есть там алкоголь, есть там сладкое. Ты раньше никогда не здоровался с этой женщиной, да и она тебя, похоже, не знала. Но сегодня она тебя смеряет таким взглядом, что тебя сразу пробивает тревога.

– Как ты сегодня, ешь вдоволь? – сердечно спрашивает хозяюшка.

– Вы меня спрашиваете?

– Не валяй дурака! – грубовато заявляет женщина. – Везу сигареты с женьшенем, тебе блок отложить?

– Я никогда не курил! – слегка взволнованно заявляешь ты.

– Ой-е-ей! Вот как подмяла тебя мертвецам стригущая бороду баба! Мужик, а власти никакой, даже купить себе сигареты не можешь, проверь, оба ли яичка у тебя на месте!

– Вы бы повежливее и покультурнее себя вели!

Хозяйка магазинчика спрыгивает с трицикла и с ехидцей обращается к тебе:

– Ой-ой-ой, что за дела, ты что, больной? Позавчера еще украдкой похотливо глядел на меня, а сегодня приличного человека из себя корчишь?

Тебе приходится втянуть шею и терпеть брань.

– Поглядите, во что она тебя вырядила! Весь зеленый, не хватает только зеленой шапки, чтобы рога прикрыть! – Она подступается к тебе с таинственным видом и говорит: – Женщина женщине – заклятый враг, сам знаешь. Скажу тебе: твоя добродетельная женушка шашни водит со стариком, который кормит тигров в зверинце, я собственными глазами видела их шуры-муры под бирючинами…

Учитель физики не гневается, ему это все только в тягость: другой человек обоссался, а подтираться придется тебе.

– Я тебе приберегу женьшень, ты ее не бойся, чего уж бояться, когда тебе рога наставили! – Женщина возвращается на трицикл и укатывает прочь.

Работник школы – тот самый герой, который тебя пропихивал в двери похоронного бюро, – с метлой в руках без устали метет дворик перед средней школой № 8. Галдящее цветастое скопище учеников прорывается в ворота и, видя тебя, здоровается: Доброе утро, учитель Чжан!

Учитель Чжан, доброе утро!

– Ли Ган, когда вернешь десять юаней? – слышишь ты от одного из мальчиков.

– В следующем месяце, когда папа премию получит, – отвечает Ли Ган.

– Процент с тебя возьму!

– Разумеется, я верну все до последнего!

Ты про себя думаешь, что дети эти, и мальчики, и девочки, – все-таки необыкновенное поколение. Можно ли сказать, что все они бесстыдники, только потому что по карманам и пеналам у них припрятаны гондоны? Проскальзывая в кабинет учителей физики, ты слышишь, как малой Го ревет во всю глотку: Ну чего это моралисты развели шуму! Нравственность – вещь, в общем-то, надуманная. Многим великим деятелям в какой-то момент не везет, и люди разоблачают все их интрижки. Несправедливо исключать ученика за один презерватив! Мы с вами – люди как-никак, вы уже немолоды, а презираете молодежь. Вы просто завидуете! Вот, например, наставник Мэн, Вы, говорят, в молодости тем еще были бабником. Вашего предка и тезку, философа Мэн-цзы, звали «вторым совершенномудрым», а ведь он в юности совратил-таки жену Великого учителя! А Конфуций волочился за госпожой Нань-цзы, супругой князя, между прочим, а князь его так за это отколошматил, что у мыслителя нос посинел и лицо опухло, вот и бежал в панике «первый совершенномудрый» торопливым шагом бездомного пса и судорожными извиваниями рвущейся из сети рыбы. Нань-цзы крикнула ему: «Так не пойдет!» А Великий наставник ответил: «На плоту я в море уплыву!» Спасаясь от любви, Конфуцию пришлось на необитаемый остров уплывать, а он же все-таки был совершенномудрым, чего же вы ожидаете от людей заурядных?

Покачивая головой, наставник Мэн объявляет: