Персей - Андрей Германович Волос

прежде, ведь он не впервые готовился отливать бронзу. Он был к этому готов, и, если бы это, упаси господи, произошло теперь, он бы вовсе не отчаялся: это не катастрофа, не конец света. Просто пришлось бы начинать заново – ну а кто сказал, что все должно получаться с первого раза.

Но тщание и аккуратность взяли свое, и скоро железо опоясало кожух вдоль и поперек – чтобы помочь устоять, не дать разрушиться под тяжестью жидкого металла, что польется в пазухи.

На другой день он без спешки взялся греть конструкцию малым, осторожным огнем – нужно было всего лишь, чтобы воск в пространстве между кожухом и болванкой расплавился и вытек в предусмотренные отверстия.

Наконец и с воском было покончено. Тогда вокруг лежащего в глиняной скорлупе Персея выстроили еще одну оболочку – что-то вроде перевернутого гроба ажурной кирпичной кладки, в которой будет легко дышаться пламени.

Огонь пылал два дня и две ночи, и кожух отлично обжегся: щелкнешь ногтем – звенит, будто фарфоровая чашка.

Тем временем копали яму. Вышла ямища, а не яма, любо-дорого посмотреть, страшно заглянуть, в два человеческих роста, две сажени туда, две сюда.

С помощью веревок и воротов осторожно подняли форму, вывесив на пирамиде из трех сосновых бревен. Расположив строго вертикально над серединой, потихоньку опустили на самое дно, – и закрепили со всеми предосторожностями.

Оставалось плотно завалить ее прежде вынутым грунтом…

Бенвенуто повернулся на другой бок и сдавил лоб пальцами. Он спал? Наверное. Во всяком случае, перед глазами падала в яму земля, засыпая кожух, а он тут и там вставлял терракотовые трубочки-душники…

Сыпалась, сыпалась – и вот окончательно похоронила, спрятала глиняную куколку, из которой предстояло вылететь прекрасной бронзовой бабочке.

– Да, душники, – пробормотал он, садясь на постели и непонимающе глядя в белесое рассветное окно. – Душники. Да. Сейчас.

* * *

Он вышел во двор, поеживаясь от странно зябкой утренней прохлады.

День обещал быть пасмурным, но это вовсе его не огорчило: нынче и без солнца будет жарче некуда, пусть уж лучше легонько похолодит.

Горн еще вчера наполнили обломками бронзы и медных болванок. Но не навалом, конечно, не кое-как, а с пониманием, в перекрест, чтобы пламя свободно плескалось в промежутках.

Франко неподвижно сидел на бревне, неотрывно глядя на кирпичную башню горна – высотой больше человеческого роста, книзу чуть на конус.

– Франко! – окликнул его Бенвенуто. – Ты тут всю ночь, что ли?

– Что-то не спится, хозяин, – сказал он, поднимаясь на ноги. – Да и присмотреть никогда не повредит.

– Присмотреть? А что может быть? – поинтересовался Бенвенуто. Ему самому никогда не приходило в голову, что готовый к розжигу горн следует охранять.

– Ну мало ли… Лошадь подойдет да копытом стукнет… вот тебе и радость.

– Лошадь? – По ночам лошади, как им и было положено, дремали в денниках конюшни. – Гм. Ну, вообще-то, да. И правда…

Он вел этот нелепый разговор, потому что почему-то робел сказать: Франко, дорогой, пора начинать. Принеси огня!

Принести к горну огня – действие, после которого все решится. Как-то решится. Он не может знать, как именно решится, но уже существует определенность, пусть и неведомая ему; она уже есть, сейчас есть, когда еще не сунули под поленья головню; дальше ей, этой определенности, останется лишь вылупиться из будущего, сбросить скорлупу, за которой никто из них пока ничего не может видеть.

Франко принесет огонь – и все, уже не отступить! И ничего не поправить! Сухие сосновые дрова тут же займутся… затрещат… смола добавит жара!..

Как страшно!..

– Присмотреть-то – оно конечно, – пробормотал он. – Молодец, что ж…

– Я только вот что думаю, хозяин… Не близко ли к мастерской мы горн поставили?

– А что такого?

– Стена-то дощатая. Не займется ли?

– Ладно тебе, – отмахнулся Бенвенуто. – Мне нравится твоя предусмотрительность, но это уж слишком. Это какой же ветер должен случиться, чтобы туда додуло!

– Ну не знаю. Наверное…

Бенвенуто помолчал, хмурясь собственным мыслям.

– Ты лучше вот что мне скажи… Как думаешь, не пора ли?

– Отчего же не пора? – легко удивился Франко. – Все готово! Сейчас огня принесу!

* * *

Между тем пространство вокруг мастерской и горна ожило. Четверо своих рабочих. Пятеро подручных – их еще позавчера прислал герцог. Трое крестьян – с этими Бенвенуто договаривался сам, на их долю отводились самые простые и грубые дела – принеси-подай. Два известных мастера-плавильщика: эти тоже явились по приказу Козимо и еще вчера помогали довершать устройство горна. Бенвенуто их давно и хорошо знал, доверял знаниям и опыту; его грела мысль, что в случае чего можно будет на кого-то всерьез опереться, – а что помощь могла понадобиться, он не сомневался.

Почти сразу как запалили и пламя загудело и затрещало, жадно грызя поленья, Бенвенуто обратил внимание, как красиво вылетает оно из жерла горна – розовый, сильно вытянутый тюльпан, рвущийся в небо колеблющимся острием.

Никогда прежде он такого не видел, потому что плавка всегда шла днем, при ярком свете, а сегодня выси, несмотря на почти полуденный час, все больше чернели, от края до края плотно затягиваясь непроглядными тучами.

– Да-а-а, – озабоченно протянул он, оглядывая небосвод.

Скоро немного задуло, закрапал дождь, но, слава Господу, его хватило ненадолго.

Прошло еще полчаса, чуть больше…

Пламя знатно ревело, в деле горн оказался еще лучше, чем он рассчитывал, изобретая свои улучшения. Недолго уж оставалось до той минуты, как бронза тронется в расплав.

Но Господь, которого он столько уже раз искренне возблагодарил, переменил свои прежде милостивые решения.

Будто собака с цепи, с небес сорвался бурный ливень.

Бешеный ветер стократно его усиливал, струи летели почти горизонтально.

Мокрые работники суетились, фыркали, сдувая заливающую лицо воду; четверых Бенвенуто поставил на распиловку бревен – стало ясно, что при таком положении вещей, когда они греют, а ливень студит, заготовленных прежде дров точно не хватит. Мастера-плавильщики встревоженно переговаривались, точнее – перекрикивались, потому что непогода то и дело срывалась в рев и клокотание.

Скоро ветер наклонил красивый тюльпан пламени над жерлом горна так круто, что случилось именно то, о чем столь напрасно, на взгляд Бенвенуто, волновался утром Франко: несмотря на потоки ливня, занялась крыша мастерской.

Двое полезли туда, еще двое, мокрые до нитки, подавали им ведра с водой. Через десять минут после того, как погасили, занялось снова; теперь горели и мауэрлаты.

Отплевываясь и утирая ладонью струи воды, Бенвенуто бессильно следил за судорожной деятельностью бригады. Крышу кое-как погасили; когда она снова загорелась, он обреченно подумал, что, вернее всего, ей предстоит рухнуть на горн и