Море-2 - Клара Фехер

хлопала дверцами шкафов. Она предпочитала, чтоб дома были только свои - семья - и чтоб она могла занимать детей сортировкой гороха или заготовкой щепок и говорить с ними о дороговизне, о соседях, которые не убирают кухню...

Мать запирала двери на два запора и трижды выходила проверять, надежно ли держит цепочка. Агнеш все это угнетало и раздражало. Она хотела жить в дружбе со всеми.

С матерью ей трудно было говорить, как подруге с подругой, хотя бы уже потому, что они были неравными сторонами. Мать знала каждую клеточку ее тела, она с детства ухаживала за ней, купала ее. И потом мать была очень стыдлива, и, когда Агнеш в тринадцать лет в тревоге переживала дни своего превращения в девушку, мать в двух словах изложила ей правила гигиены, но не привлекла ее к себе, ни слова не сказала о том, как она переживала двадцать с лишним лет назад то же самое. Она не умела рассказывать - только спрашивала, а Агнеш хотела не исповедоваться, а делиться своими мыслями. Таким образом, взаимоотношения матери и дочери не были отношениями доверия за доверие, они скорее строились на том, что мать обслуживала ее, против чего Агнеш восставала. Агнеш любила людей и верила им. «Тебя всякий обманет, одурачит, перехитрит», - не раз сетовала мать, когда Агнеш не торговалась в лавках, по первой просьбе давала взаймы все что угодно: деньги, продукты, раздавала книги. Агнеш хотела, чтоб к ней приходили ее соученицы; особенно ее тянуло, не известно почему, к худенькой, русой, веснушчатой, некрасивой девушке в очках Ице Лампель. Агнеш как-то доверительно рассказала ей, что на скучных уроках, например на географии, когда класс повторяет реки Франции, она мечтает о разных вещах, например о том, как она построит школу в Балатонвилагоше, где она была раз в жизни и где Балатон такой мелкий, что можно на целый километр зайти в озеро и вода не достигнет груди. Там, в прибрежной сосновой роще, она построит школу, в которой смогут учиться бедные дети всего мира. Преподавание там будет вестись на ста языках, и каждый ученик сможет сам выбрать, кем быть: учителем, инженером, слесарем, врачом. Ну конечно, врачом! Там все будут заниматься спортом. При школе будут теннисные площадки, а вместо утренней зарядки -плавание в Балатоне...

Ица Лампель слушала ее с глуповатым видом, иногда даже хихикая. «Ну что ты скажешь на это?» - спросила ее Агнеш, затаив дыхание от волнения, но Ица уже не слушала ее, а с торжествующими возгласами побежала прочь. «Девочки, у Чаплар есть бассейн на Балатоне...» После Ицы Лампель приходили новые подруги, дружба продолжалась несколько дней или в лучшем случае несколько недель: она не приносила удовлетворения. Агнеш искала такую подругу, которая понимала бы ее сокровенные мечты, у которой были бы такие же дикие и смелые порывы, которая тайно изучала бы латынь и читала бы биографии великих людей, людей, которые начинали свой путь больными, бедными, слабыми и становились сильными и могущественными, которые благодаря несгибаемой воле достигали своей цели: становились врачами, учеными, путешественниками. Но девочки любили только шептаться о мальчиках, платьях, танцах, и Агнеш оставалась в одиночестве.

Поэтому Тибор означал для нее нечто большее, чем первый поцелуй, чем первая любовь, немного щемящая, немного сладкая и очень быстро проходящая. Тибор дарил ей мед дружбы, вкус которого она познала только с ним: исправленные итальянские письма, бесконечные разговоры, его шутливый, доверительный, иногда иронический, иногда теплый тон, разговоры, из которых между юношей и девушкой возникает первая любовь.

В эти трудные дни она особенно нуждалась в дружбе. Кати она не видела уже несколько недель. Та гонялась за материалом и почти никогда не бывала в Будапеште.

Гизи была всегда рядом - они каждый день встречались в конторе. Как-то вечером Агнеш поделилась с ней своими мыслями. Гизи кивала головой, а на другой день положила на стол Агнеш записку: «В экономический институт можно записаться сегодня и завтра, улица Серб, 23». «Не хочу я быть экономистом», - подумала удивленная Агнеш и сердито смяла записку. «Не такого совета ждала я от Гизи».

Гизи все утро была в министерстве промышленности, появившись в конторе, она тотчас же спросила:

- Прочла мою записку?

- Прочла. Но ты же знаешь, что меня это не интересует.

- Подумай, Агнеш. Ты все равно получаешь университетское образование. А, учась на экономическом факультете, ты можешь продолжать работу в конторе. Через четыре года будешь иметь диплом. Можешь посещать лекции по истории экономики и экономической географии... Ремер разрешил мне ходить на наиболее интересные лекции, а утром отрабатывать пропущенные часы. Тебе он тоже разрешит.

«Может быть, хороший врач из меня и не получится, - думала Агнеш, подписываясь под заявлением о приеме в университет. - Не получится из меня хороший врач». - Она сжала губы, когда входила к декану экономического факультета, чтобы он рукопожатием посвятил ее в гражданство университета. «Не получится из меня хороший врач», - старалась она унять щемящую сердце боль.

И сейчас, снова повторяя это, она листала Тонио Крегера, желая найти когда-то, очень-очень давно, подчеркнутые карандашом в книге понравившиеся ей строчки: «Счастье не в том, что человека любят. Одно это чувство - лишь удовлетворение тщеславия, сопряженное с отвращением. Счастье, когда человек любит...» Она хотела думать о Тиборе, думать с болезненной тоской, о Тиборе, который так давно не показывается, Молодой человек приподнялся.

- Я, как видно, мешаю вам. Или вы все еще в обиде на меня?

- Оставайтесь. милый, - и, не зная, как обратиться к нему, быстро добавила: - Милый Яни. И если вы имеете в виду происшедшее в конторе, то правы были вы, и мы просим не сердиться на нас...

- Тут дело не в том, что кто-нибудь на кого-нибудь сердится или не сердится, Агнеш. Тут дело в принципиальности.

- Опять хотите мне лекции читать?

- Извините меня, я совсем не хотел читать вам лекции ни сейчас, ни когда-либо раньше. Поговорим лучше...

- Нет, можете спокойно продолжать вчерашний спор.

- Как вы могли сделать такое с Чути?

- Я сделала? - обиженным тоном спросила Агнеш и побледнела. -Я...

Она хотела сказать: «Я сделала все, что могла, все, я рассказала о Татаре комиссии по проверке...» Но слова застряли у нее в горле, потому что она чувствовала: ее усилия были напрасны, раз все так кончилось.

- Я это говорю не потому, что люблю Чути, как родного отца... Какой это ценный