Четверокнижие - Янь Лянькэ

Глаза у Мальчика округлились, в лучах фонаря зрачки казались прозрачными, будто вода или застывший лунный свет.

— Вчера я ушел землю мотыжить, а мне помочились на постель, да еще нагадили сверху. Не беспокойся, — говорил я Мальчику, — отпусти меня из лагеря, и я выращу тебе тридцать или пятьдесят пшеничных колосьев, каждый больше чумизного. Поедешь с ними получать благодарность, на поезде покатаешься, погуляешь по столице, погостишь в Чжуннаньхае, сфотографируешься на память с начальством из самого верха. Все равно без пяти красных звезд я отсюда никуда не убегу. А если убегу, меня или назад приведут, или сразу в тюрьму отправят.

Я сказал Мальчику:

— Если не выращу несколько десятков колосьев размером с чумизные, можешь надеть мне на голову белый колпак, повесить на грудь позорную табличку, и я буду стоять на коленях, как стоял Ученый у плавильной печи, буду стоять три дня и три ночи, шесть дней и шесть ночей, девять дней и девять ночей, чтобы все заключенные девяносто девятого участка, и мужчины, и женщины, мочились мне на голову и гадили на лицо.

Воздух в комнате разредился от радости. Щека Мальчика дернулась восторженным тиком. Он бросил книжку с картинками на стол, вскочил на ноги и упер в меня ликующий взор:

— Ты в самом деле вырастишь пшеницу с колосьями больше чумизных? — И решительно добавил: — Отлично! Я тебя из лагеря отпускаю. Выбирай любое поле на двадцать ли кругом и сажай пшеницу. Если вырастишь пшеницу с колосьями больше чумизных, дам тебе лист красной промасленной бумаги, дам ножницы — вырезай хоть десять звезд, каждая размером с сито. А со звездами можешь идти куда пожелаешь, весь мир перед тобой открыт! Но если не вырастишь мне пшеницу с колосьями больше чумизных… — Мальчик задержался взглядом на блюде с пистолетом у края стола, снова посмотрел на меня, и в глазах его засквозил холод. — Если не вырастишь, придется тебе выстрелить в меня из пистолета, чтобы я упал грудью вперед, а потом похоронить на каком-нибудь пригорке, с солнечной стороны, головой на восток. — Договорив, Мальчик закусил губу и выжидательно уставился на меня.

Подумав, я торжественно кивнул Мальчику и веско сказал:

— Хорошо!

2. «Старое русло», с. 386–391

Я оставил позади лагерь с такими же преступниками, каким был сам, соорудил на песчаном холме в северо-западной части девяносто девятого участка соломенную хижину и зажил один. Холм был высотой с двухэтажный дом, а площадью больше одного му, словно императорская гробница. Вполне возможно, что там действительно лежал какой-нибудь сановник, ведь на склонах осталось полтора десятка кипарисовых пней каждый диаметром два чи — откуда на обычном холме возьмется столько вековых кипарисов? С началом кампании по массовой выплавке стали кипарисы срубили и сожгли, зато у меня появилось доброе поле под пшеницу.

На холме веками росли могучие кипарисы, ронявшие сухие листья в песчаную землю, кипарисовые листья перегнивали, день за днем удобряя почву, и некогда тощая песчаная земля на солнечном склоне холма превратилась в рыхлый и жирный чернозем. Три дня я кружил по девяносто девятому участку и наконец решил поселиться на старом кургане. В нескольких ли от холма к юго-востоку начинались пшеничные поля нашего участка и тянулись до самого горизонта, с юго-западной стороны виднелось еще несколько полей, окаймленных солончаковыми ложбинами, а на северо-востоке и северо-западе были только солончаки да бескрайние пустоши. Весной там наливались нежной зеленью и сизой чернотой бурьян и осока, а едкий щелочной запах с привкусом серы начинал сменяться свежим дыханием диких трав. С вершины холма пшеничные поля на юго-востоке казались гладкими и блестящими, словно шелк. Пустошь на северо-западе вспухала неровными буграми, и белые проплешины, которые не успела захватить дикая трава, походили на одеяла и простыни, не стиранные целую зиму. На юго-восточном склоне холма я наметил квадрат площадью один фэнь[13], перекопал его и разделил на четыре ступени, получились восемь ровненьких грядок, каждая размером с циновку; дальше я стал собирать чернозем, в котором годами прели опавшие кипарисовые листья, и добавлять его в грядки, да поглубже, чтобы мою пшеницу питала земля, удобренная перегноем, жирная, точно навоз, а по краям грядок насыпал ровные гребни — они пригодятся во время полива или дождя; потом набрал голышей с булыжниками и выложил ими откосы террасного поля, иначе ступени могли оползти и погубить мои грядки; а в конце посадил на грядках пшеницу.

Посевная прошла несколько месяцев назад — разумеется, я не собирался засевать грядки пшеничными зернами. Я отправился на юго-восток, прошел несколько ли до пшеничных полей девяносто девятого участка, выбрал ростки с самыми темными и густыми листьями и начал пересаживать их на свой холм. Чтобы не повредить ростки при пересадке, корень я выкапывал вместе с горстью земли. И в каждую лунку заливал несколько чашек воды. Пересадив целую грядку, приносил еще одно коромысло воды и поливал ростки по очереди. Через два дня все восемь грядок с пшеницей были щедро политы. И черное поле на солнечном склоне холма прочертили зеленые рядочки. На второй день после пересадки ростки понурили головы, а на третий и четвертый день корни сцепились с черноземом, впитали влагу с удобрениями, и ростки начали оживать, поникшие листья незаметно изогнулись, поднялись в воздух, словно побеги джусая, улыбнулись солнцу и закачались весело и привольно, залепетали, зашептались на ветру.

Через неделю густую черноту на солнечном склоне холма затянуло пышной зеленью.

Хижину я поставил в другом месте. Не хотел, чтобы заключенные девяносто девятого участка, пропалывая пшеницу, заметили, что на песчаном холме напротив стоит жилье, а рядом зеленеет пшеничное поле. Поэтому хижину я устроил на северо-западном склоне, лицом к бескрайним солончакам.

Так началась самая тихая и радостная пора моей жизни. Я ухаживал за грядками, полол сорняки, поливал землю, сидел у края поля, пристально наблюдая за тем, как незаметно растут и меняются пшеничные стебельки. Когда хотелось отдохнуть, гулял вокруг холма. Утром вставал на вершине и смотрел, как восходит солнце, в сумерках сидел на склоне и наблюдал, как оно опускается за горизонт. Иногда я ложился на солнечный склон и грелся, пока на лбу не выступала испарина, потом обходил холм с другой стороны и ложился под ветерком с пустошей; я следил за тем, как меняют форму облака, а ночью слушал, как шагают по небу луна и звезды. Хотелось писать. Я лежал у края поля, и от желания взять ручку и