Этруски. От мифа к истории - Александр Иосифович Немировский

рабства была хорошо разработана у римлян. Поэтому естественным было стремление определить, какому из латинских терминов рабства соответствует лаутни. Этот вопрос, казалось, был окончательно решен, когда нашли две этрусско-латинские билингвы, в которых этрусскому лаутни соответствует латинское сокращение 1 = libertinus. Поэтому мнение В. Дееке, что лаутни – это вольноотпущенник, стало преобладающим на многие годы [267, II, с. 505 и сл.].

С критикой этой точки зрения выступил С. Кортсен, проанализировавший употребление слова «лаутни» в более чем 100 этрусских надписях [151]. Он обратил внимание, что lautnitha (т. е. лаутни-женщина) могла стать женой свободного человека. Как он установил, часть лаутни носили не этрусские, а часть – этрусские имена. Подобные наблюдения позволили С. Кортсену связать термин lautni с этрусским словом lautn в уже установленном значении «семья» (familia) и дать этому термину широкое толкование familiaris («домочадец», «раб») [151].

Но как быть с этрусско-латинскими билингвами, где лаутни этрусского текста имеют соответствие libertus в латинском?

Ж. Эргон отрицал соответствие этрусского lautni латинскому libertus, видя в нем римскую интерпретацию, не отражающую фактического и юридического положения этой этрусской категории. Французский исследователь отождествил lautni с рабами, предполагая, однако, что они находились в несколько более привилегированном положении, чем римские рабы (servi) [223, с. 94].

К. Ольцша в своем толковании лаутни отдал предпочтение аргументации В. Дееке, дополнив ее лингвистическими соображениями. Он рассматривал lautn в качестве индоевропейской основы, присутствующей и в греческом eleutheros («свободный»), и в латинском liber («свободный»). На этом основании он переводил lautn как «свободный», a lautni – как «освобожденный», т. е. вольноотпущенник [277, с. 212 и сл.].

Вернувшись в другой работе к лаутни, Ж. Эргон столкнулся с трудностями при интерпретации этого слова в значении «вольноотпущенник». Например, в одной надписи [TLE 135] встречается сочетание sutni lautni. Перевод «гробница вольноотпущенника» немыслим, поскольку впереди этих слов стоит имя полноправного человека с указанием его патронимика и метронимика. Интерпретация же «семейная гробница» естественна [227, с. 33]. Таким образом, lautni не имеет прямой семантической связи с liber, а свидетельствует о принадлежности к семье, равно как и умбрское слово famel («раб») происходит от familia («семья»). Этот вывод представляется нам бесспорным.

Преодолев препятствие в понимании термина «лаутни», мы наталкиваемся на новую преграду, если не сказать загадку, связанную с надписями, содержащими этот термин. Оказывается, такие надписи являются поздними (II–I вв. до н. э.) и относятся лишь к городам Клузий, Перузия, Арреций, расположенным в северной части Этрурии. Ни одной надписи с термином «лаутни» не обнаружено в этрусских центрах Приморской Этрурии – ни в Тарквиниях, ни в Цере, ни в Вольсиниях. И снова за отсутствием фактов, объясняющих эту аномалию, открывается простор для самых различных предположений. Прежде всего, на наш взгляд, следует исходить из того, что термин «лаутни» появился не во II–I вв. до н. э., так как в это время, если бы этрускам понадобилось слово для обозначения каких-либо отношений зависимости, не существовавших прежде, они могли бы воспользоваться богатой латинской терминологией. Передавая термином libertus этрусское слово lautni, составители билингв исходили из фактического положения лиц, которых во II–I вв. до н. э. называли лаутни, т. е. применение термина «лаутни» в значении «вольноотпущенник» отражает несколько смягченное положение этих лиц. Раньше лаутни означало просто «раб», и если мы не находим надписей с термином «лаутни» в раннюю эпоху, то это, очевидно, связано с первоначальным характером рабства, при котором составление эпитафий рабам считалось невозможным. Рабство не изменило своего характера и во II–I вв. до н. э. в Приморской Этрурии, поскольку там этрусское рабство сменилось еще более жестоким римским. Единственным свидетельством, говорящим в пользу этого допущения, является упоминание Гаем Гракхом обстоятельств, связанных с решением его брата Тиберия провести земельную реформу. Излагая свидетельство Гая Гракха, Плутарх пишет: «Тиберий, держа путь в Нуманцию, проезжал через Этрурию и видел запустение земли, видел, что пахари и пастухи – сплошь варвары, рабы из чужих краев» [Plut. T. Grach. 8]. Опираясь на это свидетельство, Ж. Эргон, гипотезу которого мы принимаем, считает, что рабство в такой форме делало невозможным появление эпитафий с именами лаутни в Приморской Этрурии, ибо путь Тиберия Гракха лежал как раз через нее [227, с. 34].

Но значит ли это, что в северной части Этрурии рабы во II–I вв. до н. э. не были чужеземцами и варварами? Ответ на этот вопрос дают имена лаутни из Клузия, Перузии и Арреция: Acle (Ахилл) [SE XXXV, 573], Atale (Аттал) [СIЕ 2196], Evantra (Эвандр) [CIE 4792, 4793], Philutis (Филотида) [CIE 871], Pherse (Персей) [СII 3, 393, 1022, 2480; NRIE 307], Nicipur (Никифор) [CIE 2489], Tinusi (Дионисий) [CIE 2066, 2067, 2835], Sleparis (Клеопатра) [CIE 2253], Pilinice (Полиник) [TIE 556], Apluni (Аполлоний) [CIE 4233]. Судя по именам, это были греки. На втором месте стоят италики: Pupli (Публий), Papa (Пап), Plautes (Плавт), Cai (Гай), Cnaive (Гней), Tama (Дамас). Встречаются и имена египтян – Zerapiu (Серапион), галлов – Muceti (Могетий). Многие лаутни имели чисто этрусские имена: Тана, Рамта, Вел, Велия, Арнт, Велфур.

Имена лаутни не служат основанием для абсолютных выводов о соотношении численности рабов греческого происхождения, выходцев из Италии или других регионов Европы и Средиземноморья. Греческие имена могли носить рабы-варвары или рабы, родившиеся в Италии. Чисто этрусские имена могли давать и не этрускам, а тем же варварам, чьи имена казались неблагозвучными рабовладельцам. Можно также допустить, что лаутни, родившиеся в доме своего хозяина, получали этрусские имена. И все же, несмотря на все ограничения, ономастика лаутни, включающая разнообразные этнические элементы, позволяет говорить о том, что во II–I вв. до н. э. в северной части Этрурии источники рабства были те же, что и выявленные на основании литературных и эпиграфических памятников в Риме, Минтурнах и других италийских центрах того же времени [104, с. 62 и сл.].

Для раннего периода истории этрусского рабства достаточного материала по ономастике рабов нет, а об источниках рабства приходится судить преимущественно по литературным памятникам, сведения которых о рабах являются изолированными и случайными. Ни одно из литературных свидетельств не указывает на превращение в рабов пленных, захваченных этрусками во время войны с соседями. И, напротив, в двух случаях сообщается о массовом убийстве этрусками пленников [Herod. I, 167; Liv. VII, 15, 10]. Разумеется, было бы опрометчивым полагать, что этруски поступали таким же образом со всеми пленными, и делать отсюда заключение о меньшей развитости этрусского рабовладения по сравнению с ранним римским рабовладением, поскольку римляне вели войны и для пополнения контингента рабов.

В раннюю эпоху существования этрусского полиса рабов получали путем торговли с отсталыми племенами, верхушка которых, вероятно, расплачивалась за дорогостоящие этрусские изделия, находимые в Галлии