Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

— Вот она, Трувор, разница между верой и веданьем. Коли бы верил ты мне безоглядно, то не стал Бобреца посылать, а велел поворачивать в объезд. Я ведь гораздо старше тебя, к тому же волхв, потому ты меня уважать должен.

— Так я и уважаю, отче… — растерянно оправдывался князь.

— Уважаешь, знаю, и седину мою, как того обычаи наши требуют, и опыт мой волховской. Только разум свой верой в мою опытность не закрываешь, а напротив, открытым его держишь, потому и узрел, что и река течения не изменила, и верхушки дерев виднеются, и другие мелочи, что подсказывают: нет там никакого провала. Молодец, одним словом! — довольно похвалил волхв. — Вот так, брат, и с богами нашими: мы их уважаем и чтим, потому Оум свой к миру явленному расторгнутым держим, чтоб видеть и понимать их мысли и деяния, а не верить слепо. Не думая даже, ты мне радость доставил своим сомнением, и уважение выказал, так-то! — веско закончил волхв Древослав. — Вот в чём разница меж нашими богами и иными, князь, они есть сама Правда, а не вера в правду!

Ближе к полудню подскочил к саням на пегом жеребце, окутанном лёгким паром, Бобрец.

— Княже, там навстречу нам обоз движется, более десятка саней будет! — доложил гридень. — С конной охраной.

— Узнай, кто такие.

Гридень, прихватив двух охоронцев, умчался, а когда вернулся, доложил:

— Обоз изборского тиуна Вадима с многочисленной челядью и скарбом движется в Нов-град, чтоб занять предложенное ему князем Рарогом место посадника!

Трувор тут же вскочил на коня и выехал вместе с двумя гриднями в голову обоза.

Вадим по прозвищу Храбрый тоже выехал вперёд на своём вороном коне в богатой серебряной сбруе.

— Ну, здравствуй, что ль… братец, — обронил как бы нехотя статный Вадим, такой же высокий, но шире в плечах и осанистей, нежели молодой рарожич. Его небольшая тёмная борода, мохнатые брови и воротник шубы были покрыты инеем.

— Здрав будь, брат Вадим, — ответил Трувор, перехватив блеснувший из-под бобровой шапки взгляд, показавшийся молодому князю холодным и надменным. Они не подали друг другу руки, не обнялись, как подобает родичам, да и просто славянам.

— В Изборск, значит, княжить, хм, ну, удачи тебе в сём деле хлопотном. — По лику Вадима скользнула непонятная улыбка. Он тронул коня, проезжая мимо несколько растерянного такой встречей молодого рарожича. Внутренняя настороженность Вадима тотчас передалась ободриту.

— Высокомерен и честолюбив ты, брат Вадим, изрядно, — проговорил сам себе Трувор, провожая взглядом двоюродного брата, — сомнение берёт, что успокоит тебя место посадника новгородского…

Вдруг будто что-то горячее коснулось щеки, князь повернул голову и встретился взглядом с устремлёнными на него очами молодой ладной жены, что сидела в возке, закрытом медвежьим пологом. Одетая в соболью шубу и шапку, из-под которой выбивались черные власы, красавица оценивающе глядела из-под длинных ресниц на молодого князя и лукаво улыбалась, поигрывая соболиными бровями.

Молодому князю, обученному волхвом Ведамиром тонкому чутью, много поведал сей взгляд. Следом проехали другие сани, гружённые каким-то скарбом, а сидевшие в них мужи, один коренастый, а другой худощавый, негромко переговаривались меж собою, как показалось Трувору, не на словенском языке.

Обоз уже проскрипел полозьями по морозному снегу мимо, а князь всё ещё стоял.

— Красна и жена твоя, брат Вадим, — наконец молвил себе Трувор, чуя, как горят щёки, не то от мороза, не то от брошенного Велиной взгляда. — Красна, да помыслами лукава! — заключил он негромко и, зачерпнув с еловой лапы горсть снега, обтёр им чело и ланиты, чтоб избавиться от пришедших в смятение мыслей. Затем махнул рукой, и обоз двинулся далее по свежим следам Вадима.

— Что, Трувор, не больно радостна встреча с братом? — спросил Древослав, мельком взглянув на задумчивый лик молодого рарожича. — Воин он добрый, оттого и Храбрым прозван. — Волхв замолчал, глядя впереди себя, а потом сказал: — Хоть и храбр, и роду славного, а не наш он, вот ведь как бывает, брат Трувор, — с сокрушением в голосе молвил Древослав.

— Отчего так, отче, ведь ничем не обижен богами Вадим, ни статью, ни силой, ни храбростью, ни достатком, отчего так?

— Оттого, что всё в жизни мерит этим самым достатком.

— Выходит, не случайно он веру чужую принял, а дед наш сие разумел, и потому не стал его на стол новгородский кликать, — рассудительно молвил Трувор.

— Так он и нынче не только с женой да челядью переезжает в Нов-град, а и с духовником своим именем Энгельштайн.

— Тот сухощавый, с пристальными холодными очами? — враз вспомнил Трувор.

— Он самый, вместе с неразлучным Отто, по виду купцом, а там, кто знает…

— А я-то думал, мне речь франкская почудилась, — глядя вослед обозу двоюродного брата, молвил рарожич.

— Мы с тобой, княже, как раз перед встречей с Вадимом толковали, что правду разуметь надобно и жить по ней. А вот верить можно во что угодно, в том числе и в то, что достаток всему голова, или в то, что ты тем достатком над людьми возвыситься можешь….. Беде быть великой и великой крови, коль перестанут люди правду понимать…. Так-то, брат Трувор!

Синеус впервые шёл в полюдье из Белоозера, в котором уже пообжился с осени, даже успел немного поправить в самых запустелых местах укрепления града. Он приходил в места у озёр и рек, где обычно находились вепсские деревни — веси. Жилые деревянные дома, конюшни и другие постройки для скота, хранилища для зерна и всяческих припасов обычно ставились в коло, а снаружи ещё и ограждались частоколом с наклонно стоящими кольями. Местные жители — земледельцы, скотоводы, рыбаки, охотники, резчики по дереву чаще всего в уплату дани приносили плоды своего труда.

— Князь, мы уже отдали осеннюю дань зерном, скотом, рыбой вяленой, икрой солёной, а зимнюю отдаём шкурами, но ещё мало шкур, только начало охоты, — рассудительно толковал невысокого роста староста одного из вепсских селений, когда туда пришёл отряд молодого князя.

— Погоди, старейшина, какую осеннюю дань, кому отдали? — не мог уразуметь Синеус.

— Как кому, великому конунгу Натфарри, который всегда берёт у нас дань два раза,