У ночи много секретов - Данила Комастри Монтанари

так как он считал себя приверженцем эпикурейских доктрин и скептически относился к любым проявлениям сверхъестественного, то спокойно вошёл в свой домус, не обращая внимания на то, как животное отчаянно царапается в дверь.

Вскоре, смертельно усталый, патриций улёгся в постель: завтра он сообщит о происшедшем Муммию Веру, если, конечно, ночной патруль не обнаружит тело Барбулы ещё до рассвета.

Рано утром Аврелия разбудили громкий лай и отчаянные вопли секретаря.

Патриций вскочил и бросился в перистиль, где рабы бессильно наблюдали за сценой, которая разворачивалась у них на глазах. Чёрный, как плащ его хозяина в Эребе, страшный Цербер злобно рычал и обнажал клыки, пытаясь ухватить за лодыжку Кастора, забравшегося в поисках спасения на хрупкий куст бирючины.

— Прощай, жестокий мир! — воскликнул александриец, возведя глаза к небу и уже смирившись с тем, что придётся испытать на себе острые зубы зверя. И тут, словно актриса на театральные подмостки, в перистиль вплыла Помпония в сопровождении кортежа служанок.

— Какое симпатичное животное! — воскликнула матрона, одарив пса неожиданной лаской.

Еврейские мифы повествуют о том, как святой пророк, брошенный в яму со львами, мгновенно усмирил диких хищников, заставив их, словно мирных агнцев, лизать ему руки.

Какой-то великодушный бог пожелал в тот день повторить древнее чудо для спасения александрийца. Услышав добрые слова, чёрное чудовище оставило яростные попытки добраться до лодыжки Кастора, спокойно улеглось у края позолочённого плаща матроны и принялось лизать ей пятки.

— Это будет отличный сторож для нашего дома, но сначала его нужно вымыть! — заявила Помпония, направляясь в личную ванную комнату Аврелия, и за нею послушно последовали рабыни и ужасный Цербер.

— Не говори мне, что это мерзкое животное останется тут! — возмутился секретарь, с опаской слезая с куста.

— Да ладно, Кастор, это же всего на несколько дней, — успокоил его Аврелий, не сумев скрыть некоторого сомнения.

Судя по всему, усилия Помпонии по обновлению обстановки были весьма далеки от завершения. Ремонт в её домусе на Квиринальском холме тянулся уже так долго, что вполне можно было заподозрить, будто рабочие там, подобно Сизифу, осуждены на вечный и бесполезный труд. И это означало, что матрона ещё долго будет гостить на Виминальском холме вместе с мужем и служанками, а теперь ещё и с чудесным, только что принятым в семью псом.

— В Киликии отличный климат, и говорят, собак и шакалов там не жалуют!

— Ладно, Кастор, ты же прекрасно знаешь, что я не могу отказать друзьям в гостеприимстве! — возразил сенатор.

— Когда я обещал, что никогда не покину тебя, разве только ты решишь жениться, то никак не предполагал, что мне придётся жить в зверинце! — продолжал кипятиться вольноотпущенник. — Образованный и изысканный греческий секретарь — редчайший товар по нынешним временам! Так что выбирай — или я, или это чудовище!

У Аврелия не оказалось времени, чтобы решить дилемму, потому что в этот момент в комнату влетел Парис в таком смятении, словно узнал, что курия решила поставить обетную статую крылатому возлюбленному Леды.

— Господин, господин! Твоя мраморная ванна с горячей водой, фонтанчики с нимфами и драгоценная мозаика из цветного стекла… Там купают пса! Сегодня вечером ты будешь плавать среди дохлых блох!

К великому удовлетворению Кастора Аврелий поднял глаза к небу и, наверное, повелел бы изгнать Цербера, если бы управляющий в этот момент не вложил ему в руку медную табличку, снятую с ошейника. И эта задержка оказалась роковой. Как часто случается с любопытными людьми, сенатор тут же забыл о псе и принялся рассматривать находку.

— Смотри-ка, смотри, Кастор, это же табличка для прохода на спектакль Аристофана в крытом театре…

— Да, хозяева иногда дарят такие своим клиентам, но эта, похоже, очень старая, — объяснил александриец. — Очень возможно, что Барбула подобрал её где-нибудь на улице. А почему, хозяин, эта безделушка интересует тебя больше, чем здоровье твоего вернейшего помощника?

Аврелий рассказал ему о семенах фенхеля, найденных на губах нищего, и Кастор заметил:

— Эти семена хороши как приправа на кухне, но некоторые используют их для лечения раздражённых дёсен или жуют после полоскания рта, чтобы освежить дыхание.

— В Субуре вполне достаточно того, что люди моются в термах. Ни у кого нет комнатной прислуги, которая приносила бы хозяину ночной горшок для утреннего туалета. Даже дети, которые обычно охотно грызут всё на свете, не любят фенхель. А Тиберию он нравился, и Барбуле тоже, — ответил патриций, припомнив мелькнувшую тень в инсуле. Это мог быть нищий, решил он. Наверное, Тиберий дал ему попробовать семена, и тот пришёл, чтобы попросить ещё. Но это означает, что семена у мальчика имелись уже давно, возможно, с того самого дня, когда был убит его хозяин…

XXIV

Весь день Аврелий просидел за столом в своём кабинете над вощёными дощечками, покусывая стило. Такое случалось редко, только когда он крайне напряжённо что-то обдумывал. Накануне вечером его расследование закончилось тем, что он обнаружил труп Барбулы. Что же дальше?

Тиберий. Адриатик. Барбула. Неизвестная женщина, которая расспрашивала о мёртвом мальчике-слуге и покупала брошенных в Субуре детей. Но так ли уж она неизвестна, задумался сенатор, крепко, едва не сломав, сжав в зубах стило.

Невысокого роста. Но с помощью сандалий на толстой подошве любая женщина может зрительно увеличить свой рост, а сняв их — снова выглядеть меньше.

Смуглая как мавританка. Но тот шепелявый старик, единственный надёжный свидетель, приметил светлую полоску кожи на запястьях. Можно было бы подумать, что это работница, привыкшая к работе под палящим солнцем, если бы её не выдавали руки, на которых не было следов мозолей или волдырей. И всё же, разве кто-то может загореть зимой?

Несколько лет назад случилось и такое, вспомнил Аврелий, и не по воле какого-то своенравного бога, способного изменить извечное чередование времён года, а всего лишь по капризу моды.

Это была одна из тех причуд, которые возникают неожиданно и так же быстро исчезают. Тогда мода на смуглую кожу появилась после возвращения Агриппины, которая в изгнании вынуждена была жить ловлей губок. Но дочери Германика не удалось поспорить с блистательной императрицей. Буквально через два месяца Валерия Мессалина, с её молочного цвета кожей, снова стала идеалом всех римских модниц.

Дамам, которые неосторожно поспешили запастись маслом грецкого ореха, экстрактом плюща и другими снадобьями, с помощью которых можно искусно придать коже смуглый оттенок, пришлось срочно расстаться с этими зельями и вновь обратиться к свинцовым белилам. Только они, хоть и ценой опасных отравлений, могли даровать им желаемую бледность. Но некоторые предусмотрительные матроны всё же