Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

Посреди плац-парада кучка двенадцатилетних мальчиков играла на неровной земле в шарики. Увидев черепаху, они тут же рванули к Джиму. У каждого в руках была нитка с привязанной на конце стрекозой. Над головами у них сновали туда-сюда быстрые синие искры.

– Джим! А можно потрогать?

– А что это такое?

– Тебе что, рядовой Кимура ее дал?

Джим снисходительно улыбнулся:

– Это бомба.

Он вытянул перед собой руку с черепахой и милостиво разрешил мелюзге рассмотреть ее со всех сторон. Несмотря на разницу в возрасте, он успел еще в первые несколько дней, проведенных в лагере, довольно-таки близко сдружиться с некоторыми из этих мальчишек – тогда ему был нужен любой союзник, которого только можно было здесь найти. Но он давно уже их перерос и обзавелся новыми друзьями – доктором Рэнсомом, Бейси и американскими моряками из блока Е: у тех были довоенные номера «Ридерз дайджест» и «Попьюлар микеникс», которые Джим глотал залпом. Время от времени, словно вспомнив о просочившемся между пальцев детстве, Джим возвращался в мир мальчишеских игр и гонял с ними в волчки, в шарики или в классики.

– Она что, дохлая? Не, смотри, шевелится!

– У нее кровь течет!

Пятнышко крови из разбитой коленки Джима придало черепахе совершенно разбойничий вид.

– Джим, ты же ее убил!

Самый крупный из мальчиков, Ричард Пирс, протянул руку, чтобы дотронуться до черепахи, но Джим тут же убрал ее и сунул под мышку. Ричарда Пирса, росту в котором было почти столько же, сколько в самом Джиме, он не любил и слегка побаивался. Ричарду перепадала лишняя еда, которую мать приносила от японцев, и это вызывало зависть. Кроме еды, у Пирсов была еще и небольшая библиотечка из конфискованных книг, которую они ревнивейшим образом оберегали.

– Это мы с ней побратались, – величественно объяснил он. Черепахи, в общем-то, должны водиться в море или в больших реках, вроде той, что текла примерно в миле к западу от лагеря: широкий приток великой Янцзы, вниз по которой он когда-то мечтал сплавать вместе с родителями – и очутиться в тихом мире, где нет и не было войны.

– Ты поосторожней. – Он небрежно отмахнулся от Ричарда. – Я ее натаскал, и она теперь сама на людей кидается.

Мальчишки попятились назад. Чувство юмора Джима время от времени ставило их в тупик. Как Джим с собой ни бился, но не завидовать тому, как они одеты, он не мог – перелицованные матерями взрослые вещи, но все равно куда более прочные, нежели его собственные обноски. Более того, его обижал сам факт наличия у них отцов и матерей. За последние несколько лет Джим постепенно понял, что не помнит даже, как выглядят его родители. Их закутанные во что-то бесформенное фигуры по-прежнему являлись ему во сне, но лица – лица он забыл напрочь.

21

Угол

– Джим, парнишка!..

Его окликнул с крыльца блока G почти что голый мужчина – в одних деревянных башмаках и драных шортах. Перед собой он держал деревянную тачку на железных колесах. Тачка была пустая, но вес ее ручек едва не выворачивал человеку из суставов руки. Рядом с ним на бетонных ступенях сидели англичанки в выцветших платьях, и он о чем-то с ними разговаривал. По ходу дела он пытался жестикулировать руками, но в руках были рукояти тачки, и складывалось впечатление, что лопатки у него пытаются выбраться из-под кожи, вспорхнуть и улететь куда-то за колючую проволоку.

– Я здесь, мистер Макстед! – Джим оттолкнул Ричарда Пирса и побежал по усыпанной шлаком дорожке к общежитию. При виде пустой раздаточной тележки его обожгла мысль о том, что он пропустил раздачу пищи. Страх остаться без еды хотя бы на один-единственный день был настолько силен, что он готов был накинуться на мистера Макстеда с кулаками.

– Давай-ка, Джим, поторапливайся. Без тебя вкус у здешней кухни будет совсем не тот.

Мистер Макстед бросил взгляд на его туфли для гольфа, чьи шипованные подошвы, казалось, жили собственной жизнью и сами собой – безостановочно – носили его похожую на пугало фигурку по всему лагерю. Обернувшись к женщинам, он заметил:

– Наш Джим проводит время в неизменном офсайде.

– Я же обещал, мистер Макстед. Я всегда готов…

Добежав до ступенек блока G, Джиму пришлось остановиться. Он стоял и работал легкими до тех пор, пока круги перед глазами не ушли, а потом снова сорвался с места. С черепахой в руке он взлетел вверх по лестнице в холл, проскочив по дороге меж двух стариков, которые застыли лицом друг к другу, словно два призрака, углубившихся сто лет назад в беседу, о предмете которой они уже давно успели позабыть.

По обе стороны коридора были расположены маленькие комнатки, в каждой по четыре деревянные койки. После первой же зимы, когда в неизолированных бараках умерло множество детей, семьи с детьми переселили в бывшие общежития педагогического колледжа. Отопления здесь тоже не было, но стены были бетонные, и температура даже в самые холодные ночи оставалась выше нуля. В одной комнате с Джимом жила молодая пара, мистер и миссис Винсент, и еще их шестилетний сын. Он вот уже два с половиной года жил на расстоянии нескольких дюймов от Винсентов, но существования более раздельного придумать было бы, наверное, трудно. В первый же день, когда к ним подселили Джима, миссис Винсент отгородила положенную ему четверть площади старым покрывалом. И она сама, и ее муж – бывший брокер на Шанхайской фондовой бирже – до сих не могли смириться с фактом его присутствия в их комнате и за прошедшие годы всеми силами старались укрепить возведенную вокруг его угла перегородку, пустив на эти цели и навесив на бечевку протершуюся шаль, нижнюю юбку и крышку от картонной коробки, так что больше всего эта конструкция стала походить на те миниатюрные лачуги, которые, казалось, сами собой выстраивались вокруг шанхайских уличных попрошаек.

Впрочем, Винсентам было мало того, что они замкнули Джима в крохотном тесном мирке, они постоянно покушались даже и на эту его собственность, передвигая гвозди и веревку, на которой крепилась ширма. Джим боролся как умел: сначала выгибал гвозди обратно и довыгибался до того, что однажды ночью, к немалому смятению Винсентов, вся конструкция рухнула в тот самый момент, когда они раздевались; затем он попросту взял и разметил стену при помощи линейки и карандаша. Винсенты немедля отплатили ему той же монетой, замазав его разметку, а поверх нее нанесли свою собственную.

Обо всем этом Джим успел вспомнить, пока бежал