Нерон - Конн Иггульден

отчаяния и свойственна как мужчинам, так и женщинам, как свободным римлянам, так и рабам. До самого последнего мгновения. И даже когда оно наступало, все лелеяли надежду, что удастся спастись, что император смягчится.

Порой Тиберию казалось, что это и есть самое большое наслаждение: пробудить надежду, наблюдать за тем, как она, благодаря его намекам и уловкам, разгорается все сильнее, а потом взять и погасить ее. В такие минуты он всегда старался подойти к обреченным как можно ближе и заглянуть им в глаза. Ему было интересно: они умирают, не расставшись с надеждой, или перед смертью отпускают это крылатое создание, которое он вызвал к жизни? И, видят боги, он в такие моменты любил каждого из обреченных, в этих их детских проявлениях. Даже Сеяна…

– Ну же, Сеян, ты пока еще не лишился языка. Разве между нами не может быть согласия? Неужели ты хочешь, чтобы я осудил тебя?

Сеян поднял на него взгляд, и старое сердце императора дрогнуло от возбуждения. Вот она – отчаянная, вопреки разуму и опыту, надежда.

Тиберий знал, что Сеян заговорит, еще до того как узник пошевелился и цепи звякнули о мраморный пол. В горле у императора запершило, но он, продолжая наблюдать за жертвой, сглотнул и сумел совладать с приступом кашля. Если бы закашлялся, удовольствие было бы испорчено.

Злой на собственную слабость, Тиберий вытер губы и почувствовал запах крови. У него кровоточили десны, и он уже давно привык к этому неприятному привкусу во рту. Но сегодня вечером он ощутил еще и эту мерзкую вонь.

Кровь что, всегда так пахнет?

Император представил, что все люди наполнены гнилостной жижей, и от этого образа его едва не стошнило…

Сеян наконец заговорил, и Тиберий, испытав облегчение, прикрыл глаза.

Голос узника был сиплым, но не утратил своей силы, и при его звуке по коже императора пробежала приятная дрожь, словно кошка лизнула шершавым языком.

– Мне доводилось слышать это имя, – сказал Сеян. – Капитолин[3] был консулом… или трибуном? Он стоял на страже Великого города.

– Все так! Ты незаурядный муж, Сеян, я всегда это говорил. Да, так и было целую вечность назад, когда Рим еще был подобен появившемуся из утробы матери окровавленному младенцу. А знал ли ты, что этот человек получил прозвище в честь холма? Капитолин родился в одном из домов на этом холме, название которому изначально дали наши предки. Закладывая первые фундаменты для храмов и святилищ, они обнаружили каменную голову[4]. – Тиберий задумчиво улыбнулся. – Какой забытый ныне древний народ оставил ее здесь? Капитолин был героем Республики, и его любили люди, которых он защищал. Да вот беда, он зашел слишком далеко… и в итоге, Сеян, его дом разрушили, не оставив камня на камне, а на том месте, всего в сорока шагах отсюда, возвели храм Юноны. И теперь там никто не вспоминает его имени. Разве не странно? Имя остается бессмертным, а память о человеке, который его носил, исчезает, слово развеянная ветром пыль.

Тиберий направился от окна к тому, кого когда-то называл другом, – и скрытые в тенях стражники шевельнулись позади того, кого теперь он вызвал как ответчика. Перед встречей с императором Сеяна обыскали, и он был закован в цепи, но все равно стражники одним только скрипом кожаных доспехов и тихим лязгом мечей напомнили ему о своей готовности исполнить долг. Тиберий с улыбкой прошел несколько шагов, остановился и сверху вниз посмотрел на своего пленника.

Люди – примитивные существа. Он давно это понял.

Взяв Сеяна за подбородок, Тиберий пару раз качнул его голову из стороны в сторону.

Да, преторианцы размяли кулаки об этого парня или даже немного попинали, когда брали под арест. Тиберий с сочувствием посмотрел на Сеяна. Стражники… они такие, всегда готовы перестараться.

– У твоих преторианцев, мой старый друг, теперь новый командир. Я назначил префектом Невия Макрона.

Сеян скривился, а Тиберий поднял раскрытую ладонь с таким выражением лица, будто они обсуждали какие-то пустячные, обыденные вопросы.

– Да, знаю, Сеян, Невий простоват. Любой за двадцать лет борьбы с огнем в рядах вигилов[5] пропахнет дымом и пеплом, но он верный пес, и это главное.

– Я всегда был тебе верен…

Сеян поднял голову и попытался выдержать взгляд склонившегося над ним старика, один вид которого внушал ужас. Они слишком давно и хорошо знали друг друга.

Тиберий снова закашлялся и промокнул рот шелковой подушечкой, невольно размазав по губам смесь крови и ароматических масел.

– Я называл тебя другом, Сеян, а таковых у меня немного. Откровенно говоря, у меня их вовсе нет. Одни мужи стремятся привлечь мое внимание, потому что ищут моей благосклонности, а другие, напротив, стараются не встречаться со мной взглядом, потому как боятся того, что́ я могу сделать с ними или с их женами и детьми. Они смеются, когда я того желаю, и хмурятся, когда я предупреждаю их о возможном будущем. Все их проявления фальшивы и не имеют к дружбе ни малейшего отношения. Понимаешь, о чем я? Я вижу, как они шутят и смеются в компании приятелей, но сам не могу предаться подобному веселью. С такой же легкостью не могу, понимаешь?

Тиберий наклонился и поцеловал Сеяна в одну щеку, в другую и почувствовал, как тот задрожал. Больше не имели значения ни добро, ни истина, Тиберий знал это. Осталась только месть, которая могла легко, словно каменные жернова, перемолоть любого.

– Я не собирался возвращаться, Сеян. Я стар, и неведомая болезнь с каждым днем отбирает у меня все больше сил. В любом случае теперь мой дом – Капри, а не этот город. Тебе стоило бы там побывать. Видел бы ты, какие великолепные пейзажи открываются со скал! Цвет моря меняется каждый день. Да что там! Он меняется едва ли не каждый час. Там у меня было все, что мне нужно. И сын, который унаследует Рим… продолжатель моего рода.

Глаза императора заблестели от горя. Он сморгнул. Слеза могла стать реальной, как уголек, выкатившийся из груды серого пепла, в который давно превратилась его душа.

– Если бы мой сын выжил, я бы провел там свои последние дни. Мой единственный сын. В нем было столько страсти! Ты конфликтовал с ним, Сеян, да? Вы столько раз спорили и ссорились. – Тиберий заметил страх в глазах Сеяна и небрежно от него отмахнулся. – О, ты же не думаешь, что я на острове был слеп и глух ко всему, что происходит в Риме? У меня были здесь глаза и уши… они и