В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

…А былинщик вдруг зачастит мезенскую ходовую песню и невольно возвеселит становье, и покрутчики подхватят, подбивая в пол кожаными отопками:

Грумант-батюшко страшён:

Весь горами уснащён.

Только я не устрашился —

На зимовку покрутился.

Ухожу на промысла

Я от свары и от зла.

Не боюся я зимовки. (Подхватывают артельщики хором)

А боюся тёщи злой.

От неё как от мороза,

Обдерет на теле кожу.

Только зимушку одну

Проживём мы на стану.

И к Воздвиженью крестному

На Мезень вернемся к дому.

Не боюся я зимовки,

А боюся тёщи злой. (Дружно подпевает вся артель)

Ежель море не возьмёт,

Ежель ошкуй не сомнет

Да чиньга-анафема.

Со зимовья нашего

Мы в родимые места

Возвернемся не спуста.

Не боюся я зимовки,

А боюся тёщи злой.

Пусть она, чертовка злая,

И кидается, и лает,

Как собака на попа

Средь Великого поста.

Плюну в морду тому псу

Во своём я терему.

Не боюся я зимовки,

А боюся тёщи злой…

Дурно чадит сальница день-деньской, на улицу не сунуть носа, унесёт в гранитные щельи, сдует в океан, забьет с головою в снег; уже неделю сотрясает стену зимовья пурга, заметая охотничью избу под самую дымницу, в печуре вспыхивает под порывом ветра тщедушный лоскуток пламени (прижаливают артельщики дровишек), и так истошно плачет в трубе унывный голос злой вопленницы старухи-цинги, вестницы смерть. А надо парням шевелиться, упорно вести заделье, ведь только через два месяца приподымется над океаном первое «солнушко» и на всё лето уйдет тьма… Слава, братцы, баюнку-былинщику с Мезени и Кулоя, доброго ему здоровья на многие леты, что тешит, милосердный, замрелую поморскую душу покрутчика и не дает пасть бедному зверобою в кручину.

По рассказам зверобоев Зимней Золотицы, писала поэму о соседях-зверобоях бобылка с Зимней стороны сказительница Марфа Крюкова, которую я уже не застал в живых, когда приехал в её деревню:

Зимованьице – наша зимовочка,

Зимовочка – наше жированьице.

Тут ведь не радосная наша зимовочка…

Нет от нашей от родной стороночки

Ни пролетного-то нет да ясна сокола.

Ни птицы перелетной малой пташечки.

Нет и скорописцетой к нам же грамотки.

Нет низкого нам да нет поклонику.

Нету же великого да челобитьица,

А и Груманеьски острова каменистые,

На горах же там да снеги страшные,

А и на морюшки зимою льды морозные,

Когда сбушует море Груманьско;

Разыграется погодушка:

Страшна, страшна груманьская музыка.

Вот такой бедовый народец с Мезени и Пинеги и собирала Москва в казачье войско, с этими «гулящими» и воевал Сибирь атаман Ермак Тимофеевич.

* * *

Мезенец Волк, наверное, не случайно носил такое грозное прозвище. Фамилию унесло временем, а прозвище в народе осталось и угодило в русскую историю, ибо много героических дел совершил отважный поморец, «гуляя» по Сибирям. Он был, наверное, из той породы русских скифов, что ни дьявола, ни старухи-цинги не боялись, такой отважной закваски человек, что самой смерти мог плюнуть в лицо. Осталось тайной в каких дебрях он встретил последние дни…

Русский писатель, замечательный историк Сергей Марков с восторгом вспоминал Волка и предлагал включить его имя в помянник самых выдающихся землепроходцев, рядом с Дежнёвым, и очень сожалел, что имя мезенца Волка выпало из национального всеобщего почитания. Мезенец Волк, наверное в Бырранг, землю злых духов, необитаемую страну мертвых, не забродил с ватагою, а нарыл серебра с южного краю гор – это циклопическое нагромождение черного камня, посреди красно-рыжей тундры длиною в тысячу сто верст. Краски восхитительные при всей напряженной драматичности пейзажа, в котором, несмотря на красоту природы, любая жизнь была невозможна. Тут не только безлюдно на тысячу вёрст от Енисейского залива до моря Лаптевых на востоке, но и на сто пятьдесят вёрст к югу царствуют злые духи, и сам Господь отступил к Туруханску, где мезенские охотники заложили становье в 1600 году в одно время с Обской Мангазеей. Первую избу будущего Туруханска заложил мезенец Волк, когда шел с Енисея на Лену через Оленёк и Яну. На Бырранге не обитают звери, не летают птицы, не гнездятся чайки, лишь столетиями воскуряет дыхание бездна, не гаснут залежи каменного угля, и в долгую полярную ночь эти вспыхивающие языки злого пламени напоминают багровые глаза бессонных демонов; смешиваясь со свинцом, оловом, медью и серебром, работники ада создают смертельно ядовитую смесь. Если возжигая церковный ладан, человек получает сладкое томление души, то «благовония» гор Бырранга, возносящиеся в небеса, несут гибельный дух.

В глубь Таймыра никто не заходил, старались миновать стороною, чтобы не будить «страну мертвых». Так и жил замкнуто и полузабыто самый край русской державы тысячи лет со времен вулканических бурь, когда со дна Мирового океана поднимались грозные идолы, не в силах разомкнуть взгляда. В одно время с Таймыром вспучились аспидно-черные горные отроги Груманта, Матки (Новой Земли) и Урала: сам вид каменных круч, эта враждебная неласковость и угроза постоянно напоминали, что они дети одного материнского лона, и несут общее содержание пород, богатых рудами, словно бы Господь и создавал их для русского скифа, одаренного талантами, склонного к промыслам и ремеслам. Чудины и лукоморцы, наверное, испугались Бырранга и утешились богатой медью Усть-Цильмы и Печоры, добыли в тамошних раскопах миллионы пудов медной руды и олова и отвезли художникам Греции и Венеции.

Сам вид Бырранга, прекрасный и трагический, повергал пришлого человека в ужас, клонил к земле, напоминал ему, сколь мал он и ничтожен, жалкий червь, даже энци и юкагиры, пришедшие на полуостров с Алтая, так и не осмелились пройти через Бырранг к Ледяному океану, словно бы утопили ключи от сундука с сокровищами в бурных водах скифского океана. Сотни лет остерегались самодины навещать дикие угодья, напоминавшие им давно усопших предков, вдруг восставшх из адовых теснин. Даже порожистые прозрачные реки и богатые травою наволоки и рыбное озеро Таймыр не могли соблазнить кочующих самодинов. Легенды уверяют, что вдоль берега океана стояли монгольские почтовые станы, где держали громадных ездовых собак величиною с теленка и восемнадцать псов, запряженных цугом, везли на нартах служивых и послов, попадающих на реку Лену, а оттуда на Байкал и в Монголию