Мариана - Моника Диккенс

А после этого ее другие бабка с дедом, родители миссис Шеннон, которые жили в сырой дыре под названием Далвич в наполовину закрытом доме, испортили ей пасхальные каникулы. Деду вздумалось свалиться с инсультом за день до того, как Мэри с матерью собрались поехать в Чарбери. Уже были упакованы чемоданы, куплен двухнедельный запас семян для неразлучников – их будет кормить дядя Джеффри, но доверить ему деньги на покупку семян миссис Шеннон не рискнула. Короче, им пришлось остаться в Лондоне. Дед не торопился умирать и прожил еще неделю, а потом последовали бесконечные хлопоты, и миссис Шеннон пришлось ехать в Далвич и жить в Кларис-Хилл, тщетно уговаривая мать уехать из полного меланхолии дома. Везти Мэри в Чарбери было некому: все кузены, кузины и тетки уже уехали туда. Она была в ярости, рыдала, пинала мебель и говорила много горьких и ужасных вещей миссис Даккет. Хоть и глухая, она служила Мэри аудиторией и приносила удовлетворение, какого не мог и наполовину дать одинокий бунт.

Мэри была склонна воспринимать каждое разочарование как личную обиду. «Почему это произошло со мной?» – сердито кричала она, на что получала равнодушный ответ дяди Джеффри: «Почему бы и нет?»

Все это было в прошлом, а смерть деда и подавно казалась древней историей, и на этот раз они в самом деле ехали в Чарбери. Мэри сидела с нераскрытым комиксом на коленях и смотрела, как кукольные домики пригорода уступают место восхитительной зелени настоящих просторов с меняющимися контурами полей, с глядевшими на поезд коровами. Мэри мчалась мимо них, словно королева на пути в свои владения. Тут между ней и пейзажем внезапно вырос засыпанный сажей откос, и на нем, как ни странно, росли примулы, россыпь примул! Живые звездочки звали ее к себе, чтобы она прибежала к ним и вдохнула их слабый и чистый аромат. Но поезду было не до таких мелочей, и он, стуча колесами на стыках, с важным видом торопился на запад, притягивавший его, как магнит.

Крутой склон внезапно закончился и открыл первые дома городка, выросшие на краю полей. Ряды серых шиферных крыш, параллельные линии уходящих вдаль рельсов, возвестили о приближении станции, но локомотив, устремленный к дальней цели, казалось, увеличил, а не сбавил скорость. Когда железнодорожные будки, грузовики, безглазые кирпичные стены пакгаузов зарычали на поезд и остались позади, мимо окна проплыла платформа; бледные лица с разинутыми ртами, макинтоши, лунный лик вокзальных часов существовали какой-то эфемерный миг, и поезд пронесся мимо, таща за собой, словно флаг, белый шлейф пара. И снова крыши, трепещущее от ветра белье на веревке, полная женщина в фартуке. Потом начались фабричные корпуса и три газгольдера с округлым верхом, сверкавшие под утренним солнцем. Вырос откос, снова испещренный примулами, а когда он кончился, Мэри поняла, что теперь за окном больше часа будут только зеленые поля и перелески. Она сидела, болтая ногами, не совсем достававшими до пола, положив локти на подлокотники, и иногда прижималась лбом к грязноватому стеклу, опьяненная ритмичным стуком поезда и бесконечной чередой восхитительных видов, проносившихся мимо ее глаз. Каждое поле, каждая маленькая рощица и скрытая среди зелени ферма казались местом, где можно счастливо прожить всю жизнь. Телеграфные провода парили в воздухе, каждый столб усердно тянул их вниз, но они снова взмывали вверх в бесконечном стремлении скрыться из вида, правда, только до следующего столба. Мэри рассеянно слушала негромкие шумы в вагоне, рокот беседы между матерью и пожилым джентльменом, иногда шорохи, когда женщина в вязаной крючком шапочке переворачивала лист своей газеты, прочищая каждый раз горло кратким, сухим звуком, словно констатировала неинтересный факт.

Мэри знала наизусть всю дорогу. Вот возник знакомый склон с гигантскими загадочными буквами, выложенными из камней. Склон был очень длинный, но стоило ей, как обычно, решить, что он никогда не кончится, как они с визгом и шумом нырнули в рокочущую тьму туннеля, и кто-то задел ее ноги, пытаясь закрыть окно. Она знала точную длину туннеля и ждала момента, когда они выскочат из него. Надо внимательно смотреть, иначе пропустишь. На всякий случай она протерла стекло, чтобы оно не запотело. Тут на стене туннеля возник луч. Он рос, светлел, делался ярче, на миг озарил дневным светом кирпичи, и потом, с внезапным исчезновением густого шума и с появлением ослепительного солнечного света, они выскочили из туннеля – и вот она! Белая «Уэстберийская лошадь»[1] была выложена на склоне так близко к поезду, что Мэри видела ее искаженный, вытянутый силуэт, потому что глядела на нее снизу вверх. Она любила ее больше, чем других, живых белых лошадей, бродивших в пригородах Лондона, – те флегматично брели вдалеке от железной дороги. Как приятно, что эта лошадь находится так близко. К тому же это означало, что через три четверти часа они приедут в Тонтон.

Поезд замедлил ход. «Фром», – произнес молодой мужчина – первое, что он сказал после Паддингтона. Как странно – он не знает, что надо говорить «Фрум», с сочувствием подумала Мэри, тем более, что он, похоже, там выходил. Он и его жена стали доставать свои чемоданы и зонтики с багажной полки над головами попутчиков. Пожилой джентльмен, очевидно, тоже выходил, потому что выудил из-под своего сиденья сумку на ремне. Миссис Шеннон задержала его на платформе Фрома, решив сказать еще пару вещей, а потом они обменялись карточками и, когда поезд тронулся, обещали друг другу встретиться, и их не смущало немалое расстояние между Западным Кенсингтоном и Сомерсетом.

Теперь Мэри могла положить ноги на скамью напротив, потому что они онемели от долгого сидения. Казалось, прошло совсем немного времени, как мать сказала: «Милая моя, надень шляпку», – и засуетилась, готовясь к выходу. Мэри с восторгом смотрела на пробегавшие мимо дома городка, а сама разглаживала складки на широкополой шляпе, на которой, оказывается, сидела. Она нахлобучила ее на макушку, закрепила резинкой под подбородком и натянула рыжие шерстяные перчатки. Потом, заботливо одетая матерью, она скромно сидела, положив руки на колени, но внутри нее бушевал восторг.

Поезд постепенно сбавлял скорость и наконец с шипением остановился в Тонтоне возле низкой платформы с ее бесхитростной суетой. Миссис Шеннон все еще пудрила нос и заправляла короткие волосы под поля круглой фетровой шляпки, так что Мэри открыла дверь и спрыгнула на платформу. Ее ноги казались почти такими же онемевшими и чужими, как бывало, когда она слезала с пони. Она стояла и