Нурсолтан - Ольга Ефимовна Иванова

Бек Шептяк был доволен завершением своей миссии. Отправляясь несколько дней назад из этого забытого Аллахом места, он сомневался в успехе и мысленно был готов подставить седую голову под острый топор ханского палача. Но Милостивый и Милосердный Аллах распорядился иначе. Весть о беременности Нурсолтан хан Ибрагим воспринял как прощение, о каком молила строптивая супруга. Его не остановили ни государственные заботы, ни гордость и достоинство повелителя. Как влюблённый юноша, забывший обо всём, кроме глаз любимой, спешил Ибрагим к месту ссылки Нурсолтан. Спешил так, словно она томилась в замке страшного дива, а он был прекрасным принцем, готовым освободить её и склониться у ног гордой девы. «Победителей не судят, моя прекрасная пери, победителям достаётся и власть, и богатство, и прекрасная женщина!»

Бек отошёл в сторону, пропуская служанок с ворохом меховых покрывал, которые они разложили по углам кошевы. На крыльце появилась высокая фигура повелителя, и все торопливо засуетились под его грозным взглядом. Хан Ибрагим нёс на руках закутанную в соболью шубу ханум. И в его бережных осторожных движениях угадывалась ревность собственника, завладевшего, наконец, своим сокровищем. Устроив госпожу в возке, повелитель, подобно заботливой няньке, сам проследил, чтобы служанки уложили под ноги Нурсолтан нагретые в печи камни, и лишь после этого позволил запахнуть плотный полог.

На коня Ибрагим взлетел легко и красиво, как будто и не было трёхдневного тяжёлого пути. Махнул рукой и первым направил коня на лесную тропу.

На пятый день месяца зуль-хиджа[62] хан Ибрагим въехал в ворота столицы, встретившей его паническим возбуждением. Час назад с северо-западной границы ханства прибыл гонец от черемисских князей. Русские рати прошли через заснеженные леса и напали на земли черемисов.

Улу-карачи уже собрал срочное заседание дивана, и хан Ибрагим прошёл на совет, успев лишь снять с плеч дорожный плащ. Гонец, молодой измождённый черемис, обвёл тревожными глазами сумрачно-молчаливых вельмож.

– Они идут через наши селения и всё выжигают на своём пути! Убивают мужчин, а детей и женщин уводят в плен. – Гонец торопливо сглотнул застрявший в горле комок и сдавленным голосом добавил: – Людей у них несметно много, наши князья молят вас о помощи.

– Сколько сабель у нас наготове? – спросил хан Ибрагим улу-карачи.

Ахмед-Ширин покосился на огланов, сидевших обособленной кучкой:

– По моим подсчётам казанский гарнизон из тысячи сабель и ещё две тысячи казаков на воинском постое в Кураишевой слободе.

– Это мало, – хан резко подскочил со своего места, прошёлся по ряду вельмож, остановился перед карачи из рода Барынов. – А где ваши воины, уважаемый эмир Мансур? Мне помнится, в последний раз вы выставили пять тысяч сабель, и из них три тысячи конных воинов.

Карачи Мансур-Барын опустил голову. А хан уже спешил к другому владетелю родовых земель:

– А куда подевались ваши башибузуки, эмир Ахмат из рода могущественных Аргынов? В бою вашим воинам не было равных! Вам не стоит мне отвечать.

Хан обвёл притихших членов дивана ледяным взглядом:

– Вам жаль вашей казны, и вы распустили воинов, чтобы не содержать их! Вы – беспечны и безрассудны, раз решили, что князь урусов отступится от нас. Нет! Этот молодой волк накопил достаточно сил и злобы, и мы отныне не должны мирно почивать на подушках, как это было при моём отце. Я хочу увидеть настоящих воинов, какими были ваши предки! Их сабли никогда не ржавели в ножнах, их душа была счастлива, когда они отправлялись на славную битву. И мы пойдём на неверных и объявим им священную войну джихад! Аллах акбар!

– Аллах акбар! – подхватили члены дивана, поднимаясь со своих мест.

С этого часа хан Ибрагим с головой ушёл в подготовку к войне. Собирались и вооружались отряды казанцев на отражение московских воинов, шедших по черемисской земле. Одновременно столица и предместья готовились к обороне на случай прорыва русских войск к Казани. Повелитель почти не спал, все дни проводил с воинами в ханских мастерских, где раскрывались склады с оружием, кольчугами, сёдлами и упряжью. Поздним вечером огланы, карачи и военные советники собирались в Малом Круглом зале и докладывали хану о готовности воинов и города к войне на этот час. От Ибрагима не ускользала любая мелочь, молодой хан свирепел, если его распоряжения и приказы, розданные накануне, не исполнялись в срок. Не один военачальник в то тревожное время почувствовал на своей шкуре силу гнева повелителя.

К концу третьего дня казанское войско, насчитывающее десять тысяч всадников и двадцать пять тысяч пеших воинов, было готово направиться в черемисские земли. Для обороны столицы в городе оставался усиленный казанский гарнизон в две тысячи сабель. Было приказано в случае опасности открыть склады с оружием для горожан, для всех, кто мог держать в руках лук и стрелы. По подсчётам вельмож в городе можно было набрать ещё до десяти тысяч воинов.

Ранним утром войско покинуло Казань и направилось к Алату, где предполагалось встретить врага. Тревога и сомнения терзали молодого повелителя всю ночь накануне выступления. Ибрагим знал, какая сила таилась на огромных территориях Казанского ханства, которое простирало свои владения на северо-востоке до Уральских гор, на юге – до границ Большой Орды хана Ахмата, на западе – подходившим к русскому форпосту – городу Мурому. С этих земель, подняв все подвластные казанскому хану народы, можно было набрать до двухсот тысяч воинов, а ему приходилось довольствоваться тридцатью пятью тысячами казаками, собранными на скорую руку. К тому же гарнизон, оставляемый в Казани, был непростительно мал. Страшно и представить, что могло случиться со столицей, окажись у стен города несметная рать врага. Тогда Казань могла бы уповать лишь на милость Всевышнего и крепость стен, защищённых пушками.

Лишь когда забрезжило серое сумрачное утро, повелитель, выйдя в полном боевом вооружении на крыльцо, вспомнил, что он не попрощался с семьёй. На женской половине оставались его дети и жёны, и среди них Нурсолтан. Хан Ибрагим поднял глаза к тёмным окнам гарема. Нурсолтан придётся подождать, когда он снова будет готов к нежности и ласкам. Сейчас же его ожесточённое сердце требовало лишь мести и крови. Таков был этот суровый мир. Когда начинали говорить пушки, умолкала любовь. В предстоящих кровавых битвах и сражениях хан не желал думать о тех, кто мог сделать его слабым и ранимым. Там за чертой войны, в прошлой мирной жизни оставалась женщина, которую он так любил, и воспоминания о ней должны были вернуться, когда его воины въедут в столицу, как победители.

Казанская рать выступила из ворот Казани, провожаемая молчаливыми горожанами. Несмотря на