Мордовцев Д. Исторические романы. - Даниил Лукич Мордовцев

решена в романе (хотя представляется несколько прямолинейной, а по­тому — анахронической, откровенная персонификация таких героев дум, как Ганджа Андибер, Настя Горовая), — этот материал привлекается еще и потому, что собственно историческая, фактическая основа была недоста­точно разработана, эпоха в целом освещена тогдашней исторической наукой явно неполно.

Романист-историк во многом зависит от исторической науки, достигну­того ею уровня; достижения ее и обобщения питают писателя конкретным материалом, дают возможность более верно, глубоко и полно осветить эпоху и ее характерных представителей. В то же время недостаток, а то и полное отсутствие подлинно научных данных у художника, равно как односторонность, тенденционная предвзятость используемых материалов отрицательно сказывается на художественно-историческом полотне, при­водят к неизбежным нарушениям исторической правды, а следовательно — и правды художественной. И если нарушения исторической правды де­талей, на что указывала критика (см., напр., — «Киевская старина», 1882, т. IV, октябрь, с. 134— 142), следует отнести на счет недосмотров самого автора, то некоторые серьезные отступления от правды истории объясняют­ся прежде всего зависимостью Мордовцева, который как историк сам не занимался данной эпохой, от исторических концепций позднего Н. Косто­марова. Именно эти воззрения определили отдельные неверные ударения в характеристике роли Речи Посполитой, идеализации ее политики на землях Украины, отношении Сагайдачного к Польской державе. Только этим можно объяснить сугубо предвзятую оценку, безосновательно кри­тическое отношение к деятельности Б. Хмельницкого в двух эпизодах рома­на, где чрезмерная идеализация Сагайдачного (проводившего на деле на протяжении целого ряда лет соглашательскую по отношению к польскому королю политику) напрямую служит предвзятому «обличению» грядущих дел Богдана Хмельницкого.

В свое время в предисловии к первому изданию «Гайдамаччины» (1870) Мордовцев, обосновывая свою позицию в оценке народного дви­жения, утверждал, что «нередко народная память освещает известные исторические события и лица вернее, ближе к истине, чем официальные документы, не всегда искренние, а часто — с умыслом лживые». В этом отношении демократические симпатии Мордовцева с наибольшей силой выявились в созданных им в романе образах рядовых запорожцев, герои­ческих борцов за свободу, воссозданных в духе народнопоэтической традиции. Вместе с тем односторонняя абсолютизация такого подхода в освещении сложных исторических фигур оборачивается идеализацией, апологией вместо необходимого социального анализа. Отказавшись от самостоятельной критической оценки эпохи и героев, приняв на веру тенденциозно предвзятые построения, писатель тем самым отступил от исторической и художественной правды. Показательно, что в украинской переработке произведения («с дополнениями и отличиями») М. Загирной (Марии Гринченко) все эти «исторические» сентенции сняты [Б. Д. Гринченко считал необходимым включить «Сагайдачного» в круг народного чтения (см. раздел «історичні книжки» его книги «Перед широким світом») и сам работал в 1884 г. над переводом романа — см. ма­териалы его переписки с Д. Мордовцевым в отделе рукописей ЦНБ АН УССР. — III. 38781— 38790].

По своей проблематике, идейно-художественной ценности, демократи­ческой направленности в одном ряду с «Сагайдачным» стоит небольшая по объему повесть «Крымская неволя» (1885). Сюжет ее несложен: в «тяжелую годину», когда гетман П. Дорошенко сам зазывал турок и татар осуществлять нападения на украинские земли, под Каменцем попадают в ханскую неволю московский ратник, побывавший уже ранее в плену, и молоденькая украинская девчушка Катря. Через несколько лет в руки людоловов попадает и молодой казак Пилип, по прозвищу Камяненко, родом тоже из Каменца. Его продают в рабство тому же турецкому паше. И лишь через девять долгих лет, благодаря смекалке и опыту «москаля», побывавшего «во всех неволях», трем невольникам удается бежать и вернуться на родину.

Повесть привлекает гуманистической атмосферой; впечатляюще, с первых же эпизодов передан трагизм положения простого народа, отдан­ного на поругание людоловам-крымчакам историческими авантюристами типа Дорошенко и Мазепы; убедительно раскрывается тема единения русского и украинского народов в последовательном показе судеб старого «москаля» и молоденькой Катри, Пилипа и русского стрельца, попавшего в плен на поле боя. Вместе бьются они в ратном строю, одна у них горькая судьбина, общие и мечты у них — совместными усилиями вырваться из неволи, одолеть врагов, добиться мирной, вольной жизни.

Глубокая народность, историческая конкретность и типичность жизненной ситуации, ставшей основой повести, подчеркивается глубоко драматическим ее финалом — Катря и Пилип, полюбившие друг друга, свадьбой которых заканчивается повесть, — оказываются родные брат и сестра. Введение подобного мотива дает возможность под новым углом зрения увидеть, прочувствовать весь трагизм положения украинского народа в те годы, когда захватчики рвали на куски земли Украины, разо­ряли и жгли города и села, уводили в рабство людей.

Тема женитьбы брата с сестрой нередко встречается в украинской народной поэзии. Этот мотив положен в основу стихотворения Н. Косто­марова «Брат з сестрою», опубликованного еще в «Малорусском литера­турном сборнике». Использован он и самим Мордовцевым в одном из коротеньких рассказов «Анютины глазки, или Как казак Петренко женил­ся на родной сестре Гале». Но если там эта тема трактуется прежде всего в дидактически-религиозном плане, то в повести она наполняется значи­тельным социально-историческим содержанием, содействует изобличению «крымской неволи», калечащей людские судьбы.

Историческая проза Мордовцева в лучших ее образцах характеризу­ется стремлением автора подкрепить фабульное развитие конкретными документами, подлинными свидетельствами эпохи. Сильной ее стороной является и последовательная ориентация на народную точку зрения на события, народная оценка героев истории. Включение, литературная обра­ботка разнообразных фольклорных материалов в их взаимодействии с авторским повествованием способствуют созданию атмосферы народности, дают возможность шире показать героев из народной среды.

Нельзя не подчеркнуть последовательное стремление Д. Мордовцева в тяжелейших условиях реакции 80 — 90х годов отстоять право на сво­бодное развитие украинского языка и литературы, выступить против преследований драконовской царской цензуры, шовинистической по­литики царизма. Так, он пытался добиться цензурного разрешения для ряда украинских периодических изданий, возможности подписки в России на издаваемые во Львове украинские журналы. В 1899 г., собрав письма ряда украинских писателей, Мордовцев обращается со специальной «Запиской» в Главное управление по делам печати, добиваясь отмены цензурных запрещений на украинский язык. В 1904 г. он выступает за ликвидацию реакционного закона 1876 г., за разрешение преподавания в украинских школах на родном языке.

И в последние годы жизни своими прозаическими произведениями писатель стремился способствовать развитию украинской художественной культуры. Вполне закономерно, что в некрологе, опубликованном во львовском «Літературно-науковому віснику», И. Франко специально под­черкнул, что Д. Мордовцев принадлежит к числу «больших мастеров украинского языка, да и своими симпатиями он был всегда на стороне Украины...» [Франко I. 3iбp. твopiв: У 50 т. — К., 1982. — Т. 36. — С. 43] 

В этой связи следует рассматривать украинские «варианты» известных романов Д. Мордовцева как стремление популяризировать среди украин­ского читателя образцы исторического жанра,