Мордовцев Д. Исторические романы. - Даниил Лукич Мордовцев

расширить знания о про­шлом родной земли. Такова, например, повесть «Две доли» (ЛНВ, 1896, № 2 — 6), созданная на основе раннего романа писателя «Архимандрит-гетман». В контрастном противопоставлении здесь повествуется о жизни борца за свободу родной земли запорожского кошевого Ивана Сирко и о загубленной судьбе предавшего свой народ Юрия Хмельницкого. Сле­дует признать, что в художественном отношении эту попытку «переделки» нельзя признать удавшейся.

Несомненно, более результативной явилась работа над повестью «Па­лий, воскреситель правобережной Украины» (1896— 1897), написанной на основе широко известного романа «Царь и гетман», опубликованной на украинском языке в Петербурге в 1902 г. В центре произведения — фастовский полковник Семен Палий, легендарный герой, борец против шляхетского владычества, турецко-татарских захватчиков, изменнической политики казачьей старшины во главе с Мазепой. В утверждении правоты Палия как организатора и вожака народных масс, в развенчании Мазе­пы — пафос произведения. Автор, при всей фрагментарности истори­ческого сюжета, справедливо выделяет поддержку героя простыми кре­стьянами, «голотою» как жизненную основу успеха дела Палия.

Герой выступает в повести и в бытовой, домашней обстановке, и как опытный военачальник, умелый дипломат, и в драматических сценах ре­шающих столкновений с Мазепой, и в сибирской ссылке, и на поле Полтавской битвы в 1709 г. К сожалению, сам Мазепа изображен в манере лубка, примитивным демоническим злодеем; ощутима в повести и тенден­ция официальной «благонамеренности». В то же время нельзя обойти один из симпатичнейших образов повести — фигуру умной и мужественной жены полковника — Палиихи. В ней синтезированы черты положительно­го идеала писателя, издавна обращавшегося к цельным ярким женским ха­рактерам: «солдатки» Катри в раннем рассказе, Вареньки Бармитиновой в «Знамениях времени» к образам «русских исторических женщин» (в од­ноименном четырехтомном историческом исследовании, 1873— 1874). В таком решении образом положительного плана, значительных женских образов можно видеть еще один аспект воздействия, стремления опе­реться на достижения великих современников — Т. Шевченко, Н. Черны­шевского, Марко Вовчок.

В предисловии к первому изданию «Палия» автор выражал сожале­ние, что своими произведениями, своим трудом «мало сделал для пользы моего края и его языка». Но окончательный суд здесь принадлежит исто­рии, новым поколениям читателей.

Творческое наследие Мордовцева на русском и украинском языках — огромно по своему объему. Но далеко не все в нем сохраняет свое эсте­тическое или даже историко-познавательное значение. Характеризуя место в литературе этого писателя «двойной литературной физиономии», И. Франко писал: «Если мыслитель, ученый и романист Мордовцев не раз, возможно, заслуживал упреков, то украинско-русский поэт Данило Мордовец есть и останется навсегда весьма симпатичным, пусть и не столь замечательным литературным явлением» [Ватра, Стрий, 1887. — С. 148]. Наиболее значительное в на­учном и художественном плане в наследии Д. Мордовцева объективно способствовало развитию и утверждению реалистических и демократи­ческих тенденций в отечественной духовной культуре, было и остается одним из действенных факторов русско-украинского единения. 

Даниил Лукич Мордовцев

Тень Ирода

[Идеалисты и реалисты]

I

ЦАРЕВИЧ АЛЕКСЕЙ ПЕТРОВИЧ В КИЕВЕ

Весною 1711 года через Киев проезжал царевич Алексей Петрович, возвращавшийся из-за границы, где он, повинуясь указу сурового родителя, должен был дать согласие на брак с Шарлоттою, принцессою вольфенбютельскою[300].

Горек был этот год и для царевича, и для сурового родителя его, и для всей России. Россия, несмотря на страшное напряжение всех своих сил и на громадные всенародные жертвы, предшествовавшие несчастному «прутскому походу», должна была убедиться, что жертвы эти напрасны. Петр, в первый раз после нарвского поражения, давно забытого и стертого с народной и его личной памяти полтавской «викториею», — Петр в первый раз почувствовал, что и его сердце может ныть болью, что и у него есть нервы и слезы, что и его стальная воля может быть растоплена, перекована на наковальне, какую он встретил на Пруте. Робкий царевич, перед которым во все время его неохотного сиденья за границей над постыдною заморскою фортификациею и профондиметриею носился образ любимой, насильно отнятой у него девушки, олицетворявшей для него образ старой, не менее дорогой ему Руси, также отнятой у него в лице кроткой матери-царицы, — царевич должен был дать слово жениться на немилой «иноземке» и навеки «завязать свет очей своих», забыть своего «друга сердечного Афросиньюшку».

Это было то горькое время, когда царевич, махнув рукой на свое личное счастье, тайно от отца писал своему любимцу, духовнику Якову Игнатьеву, из Саксонии:

«Извествую вашей святыни: есть здесь князь вольфенбютельской, живет близ Саксонии, и у него есть дочь девка, а сродник он польскому королю, который и Саксониею владеет, Август, и та девка живет здесь в Саксонии при короле, аки у сродницы, и на той княжне давно уже меня сватали, однако ж мне от батюшки не весьма было открыто — таили; и я ее, ту девку княжну, видел, и сие батюшке известно стало, и он писал ко мне ныне — как оная девка мне показалась, и есть ли моя воля с ней в супружество. А я уже известен, что батюшка не хочет женить меня на русской — скорей де в гроб положу, чем на россейской тетехе женю, — но хочет женить на здешней, на иноземке, на какой я хочу. И я писал, что когда его воля есть, что мне быть на иноземке женату, и я его воли согласую, чтоб меня женить на вышеписанной княжне немке, которую я уже видел, и мне показалось, что она человек добр, и лучше ее мне здесь из всех немецких девок не сыскать. Прошу вас, пожалуй, помолись, буде есть воля Божия, чтоб сие совершил, а буде нет — чтоб разрушил, понеже мое упование в Нем, все как Он хочет, так и творит, и отпиши, как твое сердце чует о сем деле».

А сердце самого царевича чуяло недоброе...

Въезд царевича в Киев не представлял никакой торжественности. Да до того ли тогда было? Казна, а вместе с нею князи и бояре, посадские и всякие «людишки с женишками, детишками и животишками» до того обнищали, что у царевича не только не было своего экипажа и корма для лошадей, но и обывальская животина вся пошла на ратное дело. Да и сам царь неохоч был тратиться на прогоны, коли не было горячего, дозарезного дела; так царевичу о торжественности и думать было нечего. Царя непосестного Русь узнавала и в простой телеге: так и сынка грозного батюшки узнавали...

При всем том царевича сопровождал отряд