Раскольники - Владислав Клевакин

– Так оно, старшина?

Воевода кивнул.

– Ну, коли все готовятся, – усмехнулся Мещеринов, – то и нам надобно.

Старшина вытянулся по стойки смирно и рявкнул:

– Какие приказания будут?

Мещеринов подтянул шубу на плечи.

– А ну, давай ко мне этого чернеца, что вчера из монастыря пришел.

Старшина лукаво усмехнулся, соглашаясь, и рявкнул:

– Так точно.

Феоктиста притащили в палатку к воеводе Мещеринову. У самой палатки Феокст споткнулся, словно не нужно ему туда идти, но караульные быстро подтолкнули его вперед.

Увидев испуганного монаха, Мещеринов встал с табурета и расправил руки, словно хотел заключить беглеца в свои объятия. Феокст вновь от страха попятился назад, но, натолкнувшись спиной на караул, застыл на месте.

– Проходи, гость дорогой! – притворно возликовал воевода. – Давно мы ждали тебя. Дурного тебе не мыслим. Не бойся.

Воевода так ласково произнес это, что Феоктист, поначалу испугавшийся, немного пришел в себя и оттаял.

– Чаю горячего с липой хочешь? – предложил воевода.

Чернец отрицательно помотал головой.

– Что же ты, божий человек, нас сторонишься, бежишь, аки от зверей? – ласково продолжил воевода.

Феокст напрягся. Сладкие речи московского воеводы внушали ему опасение. Чернец уже пережил три зимы и три лета страха после того, как первый отряд стрельцов показался на пристани. Часть монахов вовсе не ждала пощады от царева воинства, другая же продолжала молиться за царя в надежде, что все, произошедшее с обителью, всего лишь недоразумение по наущению нечистого и царь, Богом поставленный на русский престол, во всем разберется. Феоктист принадлежал к третьей части братии, которой все это противостояние между мятежным монастырским начальством во главе с архимандритом Никанором и Москвой порядком надоело. Той части братии, что желала скорейшего окончания мятежа и возможности продолжить свое служение Богу, не оглядываясь на эти мирские распри.

Феоктист смело шагнул вперед, но кружку с чаем не взял. Мещеринова устроило и это. Главное бы сказал.

– Слышал я, инок, – Мещеринов сделал паузу и прокашлялся.

– Феоктист я, – тихо отозвался чернец.

Воевода кивнул и продолжил:

– Слышал я, ты ход тайный знаешь в обитель.

Феоктист опустил глаза.

– Знаю, воевода.

Мещеринов улыбнулся.

– А кто ко мне надоумил прийти?

Чернец, услышав вопрос, дернулся.

«Не по душе вопрос пришелся монаху, – подумал воевода. – Значит, не по своей воле».

– Ну, так кто тебя надоумил? – повторил свой вопрос воевода.

– Дружок мой Иудка, что послушником при монастыре.

– Белец Иудка Иванов? – ухмыляясь, переспросил воевода.

Чернец кивнул в ответ.

– Вот тебе дела! – Воевода хлопнул ладонями, глядя на старшину.

Старшина украдкой подмигнул воеводе. Не зря Степан мальца отправил.

– Знаю такого послушника! – торжественно заявил Мещеринов. – За дело богоугодное взялся: от мятежников обитель спасти.

Феокст стоял не шевелясь, слушая каждое слово, произносимое сейчас воеводой.

– Я ему место в Троице-Сергиевой лавре обещал, – продолжал рассказывать воевода. – Видать, и тебе придется там же найти.

Феоктист незаметно улыбнулся. Возвращаться в Соловецкий монастырь Феоктисту вовсе не хотелось. Хоть братия была и недовольна управлением Никанора, но его предательство восприняла бы в штыки. Нет, не будет ему места после такого при монастыре. И Иудке не будет. А сдержит воевода свое слово, так жизнь у них по-новому потечет. Как ручей малый в реку соберется.

Поведение монаха радовало и обнадеживало Мещеринова. В его взгляде он не видел мятежного и строптивого духа, стало быть, все пойдет как по маслу. Очевидно, за застенчивостью чернеца скрывался миролюбивый нрав. Такой не полезет на стены с пищалью, размышлял воевода, а значит, и вины на нем нет. Хотя черт их знает, этих монахов. Кто-то же палил со стен, помимо шведов.

От размышлений Мещеринова оторвал старшина.

– Надо бы узнать караулы и дозоры в монастыре, твое благородие, – тревожился Степан. – А то кто его знает, что там за стенами.

Мещеринов довольно кивнул.

– Тут ты прав. Пускай Феоктист покажет тебе лаз ночью. Спешить не будем, – успокаивающим и миролюбивым тоном произнес воевода. – Не с монахами воевать пришли. Мятежников укоротить.

Феоктист выдавил из себя подобие улыбки.

– Покажешь старшине лаз! – указал воевода монаху. – А сам в монастырь возвращайся. Хватятся тебя – Никанор шкуру спустит.

– А вы как? – вырвался у чернеца вопрос.

– Мы? – повторил за ним следом воевода. – Мы уж после. Узнай в монастыре, когда караулы меняют, сколь людей в них. Мне потом перескажешь, далее думать будем.

Знать время смены караулов в монастыре и количество самих караульных для Мещеринова было одной из важных задач. Людей у него было не так много, несмотря на подкрепление, прибывшее летом, а стало быть, терять их не принесло бы никакого удовольствия.

Ночью выла вьюга, поднимая белый холодный пух к самым зубцам крепостных стен. Промозглый ветер, заблудившись в ответвлениях каменных башен, пел тягучие песни, отдавая скрипом деревянных половиц и перекрытий. Караульные монахи, втянув шею в плечи, ежились от ярости бушующей непогоды и, судорожно шевеля замерзшими губами, шептали молитвы. В лагере у стрельцов тоже было тихо и почти безлюдно. Ветер сносил пылающие костры с костровищ и заставлял стрельцов прятаться в палатках.

Вдоль приземистой Сушильной башни скользнули черные тени. Бушующая вьюга заглушала их тихие разговоры. Тени замерли у небольшого темного проема у самого основания. Проем был полностью утыкан соломой и подгнившим сеном. Солому и сено осторожно извлекли наружу, и тени по очереди скользнули под каменное основание башни.

Воевода Мещеринов сидел в своей палатке, уткнувшись взглядом в чашу с вином. Напротив сидел старшина Степан, нервно натирая мозолистой ладонью рукоять сабли. Частенько старшина выглядывал наружу, пытаясь высмотреть с южной стороны стен хотя бы какое-то подобие огонька. Это означало бы, что стрельцы-лазутчики пробрались внутрь обители и крадутся к воротам. Пока на стенах и в самом монастыре царила мертвая тишина. Караульные с факелами прохаживались по стенам, изредка выглядывая наружу и пытаясь рассмотреть низ стены.

– Не перекрикиваются монахи, – усмехнулся старшина, заходя обратно в палатку.

Старшина не понимал, как можно нести караул на стенах, игнорируя незыблемые правила.

Повар Никитка, отиравшийся тут же, в углу палатки, громко хмыкнул в ответ:

– Монахи, чего им тут ваш устав.

Мещеринов сделал глоток вина и пожал плечами.

– Сегодня все закончим, – буркнул он, вытирая рот расшитым цветастым платком.

Платок с вышитыми на нем инициалами воеводы и гербом Московского царства подарил сам государь Алексей Михайлович в надежде, что Мещеринов оправдает возложенные на него надежды.

Старшина вновь выглянул наружу. Никитка загремел в углу посудой.

– Сядь ты, посиди спокойно! – рявкнул на него воевода.

Никитка обидчиво насупился, но посуду бросил в сундук и демонстративно хлопнул крышкой. Старшина сиял от радости. Метель утихла, месяц вылез, как днем видно будет.