Времена года - Вера Федоровна Панова

Отворила миловидная женщина в светлых локонах, привлекательно одетая, глянула ему в лицо и испугалась. «Узнала: Генька-то на меня похож как вылитый».

– Геннадий дома?

Она молча отступила, он вошел за нею в переднюю. Испуганно глядя, женщина сказала:

– Его нет… – И, спохватившись: – Да вы зайдите… Зайдите, пожалуйста.

Она взяла кепку из его рук и ввела его в комнату. Тюлевые занавески. Вышитые подушечки. Бумажные розы на комоде. Домовито.

– Садитесь, пожалуйста. Вы Генин папа будете? – спросила женщина с нерешительной приветливостью, а голос ее дрожал от волнения.

«Любит, – определил Леонид Никитич. – Любит нашего оболтуса».

– Точно, папа, – подтвердил он. – Так нет его? Там у них, говорят, загорелось на базе, что ли, – добавил он нескладно, чувствуя неловкость оттого, что не шел, не шел к сыну и вдруг явился незваный и без всякого дела. Женщина взглянула на розовое окно и вскрикнула:

– Горит? На базе? Что вы говорите!.. Да Геня не там. В выходном костюме вышел – значит, в гости или в кино… А может, это и не на базе пожар. Может, знаете, какая-нибудь бочка с бензином, только и всего, – рассуждала она, не то занимая Леонида Никитича, не то говоря что попало, чтобы унять свое волнение.

– Может, и бочка, – успокоительно сказал Леонид Никитич, видя, как высоко, толчками, поднимается ее грудь. «Боится, чтоб не увел от нее Геньку. За счастье свое дрожит…» – Извиняюсь, имя-отчество…

– Зинаида Ивановна.

– Будем знакомы, Зинаида Ивановна. Ну, как тут Геня живет?

– У него все благополучно, – заторопилась она. – Все слава богу. Думал вот на курорт съездить, да отпуска не дают, срок не вышел, недавно служит… Он, может, скоро придет, вы подождите… Чайку не желаете?

– Нет, благодарю, – сказал Леонид Никитич, который терпеть не мог пить чай в гостях, потому что там всегда давали жидкий.

– Может, желаете посмотреть Генину комнату?

– Ну, покажите, – согласился он, не зная, о чем с нею говорить.

Она отворила дверь в соседнюю комнату – там тоже были подушечки, занавесочки и бумажные розы – и сказала благоговейно:

– Вот тут Геня живет.

«Раба его, совершенная раба», – подумал Леонид Никитич. Вслух похвалил ласково:

– Хорошая комнатка, очень хорошая комнатка.

– Наша теневая, – говорила Зинаида Ивановна, – а эта, обратите внимание, на юго-запад, такая солнечная, сколько солнца в городе есть, оно все тут. Летом, конечно, не особенно приятно, я предлагала Гене поменяться временно, но ему в нашей неудобно, потому что возле кухни…

Ее, видимо, ободрил его ласковый тон, дыхание у нее стало ровнее, и она без умолку говорила о Геннадии. Леонид Никитич сидел против нее на диване и слушал, поддакивая: «А! Да? Ну-ну».

– Геня добивается, чтоб дали отпуск хотя бы без сохранения содержания.

(«Ясно, зачем содержание, Дуся семь шкур с себя снимет, только он ей намекни…»)

– Расстроен, что не дают. Очень хочется отдохнуть…

– Это от чего же отдохнуть? – сорвалось у Леонида Никитича.

Зинаида Ивановна умолкла, приоткрыв свой свежий рот, в котором поблескивал золотой зуб.

– С чего он так устал? – ворчливо допытывался Леонид Никитич.

То он было встревожился за сына, услыхав о пожаре на базе; а то стало досадно, что сын разгуливает где-то в выходном костюме, когда его предприятие, может быть, горит. И первое, и второе чувства были нелогичны, но когда же чувства бывают логичными.

– Переработался, что ли?

– Так ведь это, знаете, так говорится – отдохнуть, – сказала она растерянно. – Едет человек на курорт, говорят: поехал отдыхать.

Он коротко засмеялся:

– Так говорится… Ну-ну.

(«Славная баба, а дура. Окрутил ее Генька – лучше не надо».)

Стало ее жалко, решил поучить уму-разуму.

– Не меняется Геннадий, – сказал он, встав и похаживая по комнате. – Вижу, нисколько не меняется – каков был, таков и есть. Удивительно! Будь мы бывшие помещики или капиталисты, тогда бы понятно. А ведь я, чтоб вы знали, с четырнадцати лет в депо, мать его чернорабочая была, а он типичный эксплуататор, Зинаида Ивановна, по всем вашим высказываниям.

Она слушала со вниманием, ее небольшие серо-голубые глаза следили за ним неотступно, и на простоватом румяном лице выражалась усердная работа мысли.

– Ну что вы, – сказала она, улыбнувшись. – Какой же он эксплуататор. Что ж тут плохого, если ему на курорт хочется? Это ведь всем хочется. Ничего в нем такого нет, – закончила она с горячностью.

– Добрая вы душа, Зинаида Ивановна. А вот я с ним ужиться не мог. Не смог перенести его эксплуататорской сущности! Попирает, понимаешь, мать, попирает жену и меня попирать норовит!.. Мы с ним разошлись… не совсем по-хорошему. Что поделаешь? В семье не без урода…

Зинаида Ивановна в изумлении всплеснула руками:

– Господи!.. Какой же он урод! Такой красавец!..

– Отношение его к людям уродливое.

– Какое особенное отношение?.. Жену каждый может разлюбить, вон сколько в газете объявлений о разводах, – сказала она и покраснела. – Немножечко эгоист он, это правда, так это от красоты: женщины избаловали. – Покраснела еще гуще и потупилась.

– Вот вы его этим еще хуже портите, – строго сказал Леонид Никитич, останавливаясь перед нею.

– Чем? – спросила она, подняв взгляд, полный тревоги.

– Этим самым. Защитой. Геннадий нуждается не в защите, а чтоб его держали в ежовых рукавицах, вот он в чем нуждается. Поскольку вы старше… («Ф-фу! Это не нужно было говорить!») – Попытался внести поправку: – Поскольку он моложе вас… – Серо-голубые глаза налились слезами, но Леониду Никитичу уже не было остановки: – Вы должны повлиять, чтобы он переменил свое поведение. В отношении семьи и так далее.

Леонид Никитич хотел сказать, что от нее зависит сделать Геннадия более внимательным к людям и что от этого ей же, Зинаиде Ивановне, в первую очередь будет польза. Но Зинаиде Ивановне подумалось, что от нее хотят, чтобы она уговорила Геннадия вернуться к жене. Эта молоденькая жена, существующая так близко под защитой его родных, была для Зинаиды Ивановны страшнее атомной бомбы. Зинаида Ивановна закрыла лицо руками; ее круглые плечи затряслись. Леонид Никитич расстроился и сказал:

– Напрасно вы расстраиваетесь, расстройством тут не поможешь.

Он увидел ее бурые от марганцовки и йода пальцы с короткими ногтями, пальцы рабочего человека… «И чего я лезу, какой прок?..»

Она разняла пальцы, открыла мокрое, несчастное, враз поблекшее лицо, сказала с жаром:

– Чего вы хотите?! – и зарыдала в голос.

– Да Зинаида Ивановна, да голубушка, да хватит, честное слово! – взмолился Леонид Никитич. – Ну, я извиняюсь, ну, не будем больше на эту тему!

Она словно ждала, чтобы с нею заговорили ласково, перестала рыдать и высморкалась. Еще всхлипывая, достала из шкафа пузырек, накапала в рюмку валерьянки, выпила и улыбнулась Леониду