Времена года - Вера Федоровна Панова

он был предупрежден об ее приезде и не зашел ни разу, пока Сережа сам не явился на стройку и не сказал, что Катя уже уехала… «Какое у нее теперь может быть обо мне представление!» – безнадежно думал он, лежа с закрытыми глазами и слушая ее голос.

– Ребята, спокойной ночи, – сказал Сережа. – Мне надо поговорить с Катей. – И они ушли, причем Саша так и не разомкнул глаз и даже не заметил, что Сережа выключил свет.

– Что вообще нового? – спрашивала Катя, готовясь идти в ванную и доставая из шкафа белье. – Когда уехал папа?

– Да, ты знаешь, как я прогадал? – отвечал Сережа. – Они с мамой из Сочи поехали на теплоходе! Если бы я заранее знал про теплоход, я бы поехал с папой.

– Ничего, успеешь проехаться на теплоходе, – сказала Катя. – Пусть старики без нас отдохнут хорошенько.

– Пожалуй: они от нас тоже, наверно, устали, – сказал Сережа. – Да, знаешь, на той неделе громадный был пожар.

– Что ты говоришь, где?

– На берегу, какой-то склад, и понимаешь, я спал и даже не знал, а потом уже, конечно, неинтересно смотреть…

– Выглядишь ты отвратительно! – сказала Катя. – Со мной ты поживешь на даче, я надеюсь? («Непременно приглашу на дачу Войнаровского!») Марго поставим условие, чтоб она нас не донимала. – И Катя пошла купаться.

А Саша лежал не шевелясь и видел ее – как она вошла и стоит в комнате, загорелая и румяная, в платье огненных цветов, вся пестрая, как жар-птица…

– Интересная девчонка! – многозначительно сказал Валентин в темноте.

Саше захотелось дать ему хорошенько… Но он смолчал, не в его характере было драться, – и где повод для драки? Просто ему не понравилось, что Валентин назвал Катю девчонкой.

При всем том он довольно скоро уснул, и рядом, на кушетке, так же сладко спал влюбленный Валентин.

Утром они поднялись тихо, чтобы никого не разбудить, и поехали на работу.

И все-таки Саша пришел опять, хоть и боялся Кати.

Боялся и тянулся в глубь открытой им страны, где все было неизведанно и удивительно, хоть и стыдно.

То он видел Катю разряженную, ослепительную, – надменно щурясь, она смотрелась в высокое зеркало, и он с особенной отчетливостью понимал свое место в ее жизни, место ничем не замечательного парня, которому только что исполнилось восемнадцать лет.

То она предстала совсем в другом виде – в капотике, с мокрыми после душа волосами, она поила их с Сережей чаем и, пока они пили, читала книгу, став коленками на стул и рассеянно отвечая на Сережины вопросы. Лицо у нее, когда она читала, было ясное, ласковое. Домашняя туфля со смешным меховым помпоном упала с ноги. Саша все это видел, и не то что мечта – отдаленное, неосознанное предвкушение мечты смутно бродило в нем…

То, одетая в футболку, с крошечным чемоданчиком в руке, она торопилась на тренировку и была деловая, резкая, шумная: мальчишка-приятель, понятный и свой.

А то Саша застал ее в передней, она сама отворила ему на звонок, он вздрогнул – она была в трусиках и майке, волосы подвязаны ленточкой – такая, как на маленькой фотографии. «Сережа у себя, иди», – сказала она небрежно и продолжала свое дело – она занималась гимнастикой. И он прошел, не поднимая глаз.

А потом она уехала с Сережей на дачу до конца каникул. Саша знал дорогу на дачу, он был там один раз с Сережей и его отцом, и Сережа звал его приезжать по воскресеньям, но Саша не поехал: Сережа сказал, что она пригласила кучу гостей; Саша не хотел торчать среди тех, которые что-то значат для нее.

Перед отъездом на дачу Катя, по намеченному плану, побывала с Маринкой в театре.

Она была бесшабашно уверена, что Войнаровский тоже очутится в театре в этот вечер и подойдет к ней, и она пригласит его, – была уверена, потому что жизнь всегда разыгрывала, как по нотам, все, что хотелось Кате. Но на этот раз жизнь отказалась играть по нотам, Войнаровского в театре не было, пьеса была скучная, в зале жарко, у Маринки болел зуб, и она весь вечер ныла, – Катя пришла домой сердитая и закричала на Сережу: «Мне надоело смотреть на твою зеленую физиономию, завтра же на дачу!» – так что Сережа удивился и спросил: «Что у тебя случилось, Екатерина?»

«Очень нужно, подумаешь!» – мысленно сказала Катя Войнаровскому.

И уехала в отвратительном настроении, причина которого возмущала ее. «Какой-то капитан, служит в милиции. Встретимся, я прищурю глаза и скажу: “Простите, – ах, если не ошибаюсь, капитан… капитан… забыла фамилию…”»

Был самый жаркий день в году, тридцать два градуса в тени. Энск обомлел от зноя. Среди раскаленного камня центральных улиц нечем было дышать. Войнаровский сидел в своем кабинете, расстегнув ворот рубашки, пил воду со льдом и допрашивал знакомого домушника, взятого на мелком деле. С обоих пот лил градом.

– Ну, уговаривали, – вяло говорил Войнаровский. – А своя-то голова на плечах есть?

Домушник не был в этом уверен и промолчал.

– Ведь вот они гуляют, – продолжал Войнаровский, – а в тюрьму сядешь ты.

– Ага, – невыразительно подтвердил домушник, глядя на графин с водой. Это был молодой парень, невзрачный, с мелким лицом в неровных пятнах загара. Войнаровский вздохнул, отдуваясь, и нажал кнопку.

– Стакан, – сказал он вошедшей секретарше. Налил воды в принесенный стакан и дал домушнику напиться. – Из-за трусости сядешь! – продолжал он, повышая голос. – Трусость до добра не доводит. Испугался! Здоровый такой парень, красивый (домушник приосанился), испугался кучки шпаны… Почему не работал, когда полковник тебя устроил? Почему ушел с завода?

– Они сказали.

– Что сказали?

– Одним словом, или обратно иди до нас, или, одним словом…

– Ну, и трус! – сказал Войнаровский, обтирая лицо платком.

Зазвонил телефон, и голос Маши Рыбниковой сказал, что товарищ Войнаровский может идти, все уехали за город, дома одна работница.

– Хорошо, – ответил Войнаровский. – Ты обдумай, что тебе выгоднее, – сказал он домушнику, нажимая кнопку. – Если ты мне назовешь всю братию, то отсидеть тебе придется – ну, годик. А если будешь со мной ваньку валять, то я тебе гарантирую шесть лет как минимум.

– За такое дело шесть лет? – спросил домушник, вставая, так как вошел милиционер.

– Да, шесть, – повторил Войнаровский, кивком показывая, что разговор окончен.

Он заперся на ключ, открыл стенной шкаф и переоделся. Натянул бумажные брюки того неопределенного серо-черного цвета, который продавцы называют «маренго», надел синюю трикотажную бобочку, кепку не первой свежести и взял деревянный чемоданчик. В таком виде он покинул свой кабинет, прошел мимо безмолвной секретарши и вышел на